В мае тысяча пятьсот восемьдесят третьего года в безвестной деревеньке на реке Плюсса, близ ее впадения в реку Нарову воеводы, многие годы ведшие войну на истребление, встретились за одним столом. На два листа серой бумаги легли простые слова:

«Ратям русским и шведским друг против друга отныне не воевать, дабы государи русский и шведский договор о вечном мире приговорили».

Заключенное перемирие скрепили наделенные достаточными для сего полномочиями воевода барон Понтус Делагарди и воевода князь Иван Лобанов-Ростовский.[282]

Никто из присутствующих и не подозревал, что легко и быстро набросанная ими писулька, одно из многих тысяч полевых перемирий, составляемых воеводами воюющих армий; перемирие, которое не то что не накладывало никаких обязательств на сами страны, но и не предусматривало даже банального обмена пленными — что эта бумажка приобретет в исторической литературе некий сакральный смысл, будет наделена невероятными фантастическими качествами и станет цениться исследователями выше самого мирного договора, завершившего войну. Не знали они и того, что демаркация границы по условиям предполагаемого мира: возврат к условиям Ореховского договора — начнется только через двенадцать непростых лет.

Трудно поверить, но именно в дни переговоров о мире у Понтуса Делагарди родился сын, впоследствии нареченный Якобом. Тот самый, что в Смутное время — во исполнение договора о вечном мире, дружбе и взаимопомощи — в тысяча шестьсот девятом году приведет в Россию шведский пятитысячный корпус, чтобы сражаться на стороне русского царя против польских смутьянов.

После подписания перемирия, пользуясь близостью родного удела, князь Сакульский отправился в княжество, наняв ради этого небольшой псковский струг — рыбак и двое его детей только обрадовались возможности быстро заработать полновесный полтинник, не тягая сетей и не уповая в долгих молитвах на хороший улов.

Спустя десять дней в тихой бухте Вьюна Зверев ступил на причал, подивившись его добротному виду: бревенчатый помост, уложенный на сваи, стал заметно шире и носил следы недавнего ремонта. Зато сама усадьба выглядела тихой и пустой. Дворня, разгружавшая дрова, словно забыв о существовании хозяина, не обратила на Андрея никакого внимания. Князь не стал им мешать, вошел в дом, поднялся к своей светелке, толкнул дверь.

Женщина, сидевшая за его бюро, вскочила, испуганно вскрикнула, прижав ладони ко рту.

— Арина, ты ли это? — изумился Зверев. Дочь его стала выше, раздалась в формах, и он даже засомневался, что это и есть его хрупкий, угловатый ребенок.

— Батюшка!!! — Арина кинулась к нему, охватила за шею и громко разрыдалась. — Батюшка, батюшка, прости…

— За что, милая? За что… — Дочка не отвечала, роняя слезы ему за воротник.