) Я пытаюсь ухватить этот последний образ, возникший у него в голове, всплывший из памяти, не потому, что рассчитываю обнаружить там самого себя, а потому, что уверен: если я его угадаю, я верну нашу близость и снова стану для него тем, кем не был никто другой.

Люка говорит: догадываюсь, о чем вы хотите спросить, но нет, объяснения он не оставил, никакой записки мы не нашли.

Я представляю себе, как они искали эту записку, как надеялись ее найти, чтобы не оставаться наедине со своими вопросами, со всеми этими «почему», не мучиться угрызениями совести от того, что не замечали ничего особенного, не терзаться чувством вины, не поражаться снова и снова тайне этой смерти, – но он не снизошел до того, чтобы им написать. Он ушел, не снабдив заранее оправданием их нечистую совесть. Может, хотел их наказать, вот только за что? Или просто придерживался примитивной истины: в сущности, смерть – это всегда наше личное дело."

"Очевидно, растерянному сыну предстоят бессонные ночи. Лишиться отца – уже серьезное испытание. Оно еще тяжелее, если человека не стало в таком возрасте, когда его смерти никто не ожидал. Но уж совсем нестерпимая, невыносимая боль – если тот решил свести счеты с жизнью по собственной воле. И тогда всё снова и снова будет прокручиваться у сына в голове. Терзать грудную клетку. Он будет припоминать события последнего времени, пытаясь отыскать там знак, какое-то разъяснение, хотя бы намек, и будет сердиться на себя за то, что не разглядел безнадежности (ведь в конце концов всё упирается в нее, так?), но будет снова и снова приходить к одному и тому же неутешительному выводу: он ничего не понимает. И единственное, в чем он может быть уверен, – это собственное горе.

Я спрашиваю, как дела у его матери, которую тоже, конечно, не могла не подкосить эта трагедия.

И тут Люка опускает голову: понурился так, будто получил новый удар и совсем измучен.

Он говорит, что матери на похоронах не было. И добавляет, словно в жалкой попытке оправдать ее или просто заполнить паузу, что там и вообще почти никого не было, что из прихожан в церковь пришли совсем немногие. Он говорит, что отцу в конце концов аукнулась его нелюдимость.

Я возражаю, что вряд ли отступничество супруги вызвано только его нелюдимостью. Что наверняка произошло что-то еще.

Он поднимает голову: настал момент, когда ему придется рассказать, что произошло; на самом деле он, наверное, для этого меня и позвал – чтобы эта история все же была рассказана, причем рассказана человеку, способному ее понять.

Несколько лет назад, точная дата не упоминается, Тома Андриё решил полностью изменить свою жизнь. Эти изменения вступают в силу стремительно. Ничто их не предвещало, заранее он ничего никому не говорит, но тем не менее все уже организовано.