Когда я вижу картину, которой не может быть, и выкрикиваю ему вслед имя. Я поспешно вскакиваю, догоняю этого юношу на улице, кладу руку ему на плечо, он оборачивается.

И это почти что он.

Скажем, сходство разительное, и более того. Сходство столь сильное, что по спине у меня пробегает холодок, я вздрагиваю, слегка теряю равновесие, на несколько мгновений, дыхание тоже учащается (да, у этой ситуации есть чисто физические проявления, воздействие на тело, подобно тому как неотвратимая угроза, вызывая панический ужас, приводит к раскоординированности или судорогам).

Черты – схожие, взгляд – тот же, жуткое дело. Жуткое.

Но обнаруживается незначительное различие – не то в общем настроении, не то в улыбке.

И этому крошечному различию удается вернуть меня в область разумного, допустимого.

Придя в себя, я не говорю этому юноше: простите, я ошибся, я принял вас за другого. И не говорю: если бы вы знали, до какой степени вы похожи на человека, с которым я был знаком очень давно. Я говорю: ты – вылитый отец. А он без запинки отвечает: да, мне все время об этом говорят.

А потом мы молчим. Я продолжаю рассматривать его, словно картину. То есть разглядываю детали, неторопливо, веду себя так, будто это не живой человек и будто он в ответ не разглядывает меня. И правда картина.

Мое тело успокаивается.

Юноша, должно быть, смущен тем, как я в него вглядываюсь. Хочет поскорее от меня отделаться. Может, это ему кажется бестактным и невоспитанным. Но нет: он обращает дело в шутку, улыбается. Я был прав: улыбка немного другая.

Я спрашиваю, торопится ли он, или у него найдется время выпить кофе. Точнее, я просто слышу, как произношу эту просьбу, она вылетает у меня сама, необдуманно, не пройдя через фильтр интеллекта, что говорит о мощнейшем желании удержать этого чудесного сына, не дать ему уйти, расспросить подробнее, узнать детали, заполнить пробелы, зияющую пустоту длиной в двадцать три года. У меня просто не было возможности противостоять этому странному желанию – и расшифровать его, испугаться тоже было некогда. Оно уже прорвалось наружу самовольно, и теперь делай с ним что хочешь.

Он говорит, что поезд у него – через час, так что можно немного посидеть. И я тут же осознаю, что парадоксальным образом удивился тому, с какой легкостью он согласился на приглашение незнакомого человека: сам-то я так бы не сделал, я уклонился бы от подобных расспросов и пошел дальше по своим делам, вернулся бы к своему одиночеству.

Он-то, конечно, понял. Он знает, в чем причина моего интереса к нему. Но почему этого оказалось достаточно, чтобы он согласился? Тем более что он и сам сказал: ему часто говорят об этом сходстве, ему могло бы уже надоесть. Но он не выказывает раздражения. Продолжает улыбаться. И сам же объясняет, почему принял мое приглашение.