В казарме правят унтер-офицеры.

– А в Дворянском институте таковых нет. Подростки сами решают, как им жить. И очень ловко умеют скрывать истинное положение от старших. Заправилами при этом выступают как раз такие, как Валевачев и Жомини. В них есть… обаяние наглости. Большинство мальчиков попадает под их влияние, пытается подражать; меньшинство не решается противиться. Поэтому в нашем институте творилось всякое. В том числе и жуткие вещи.

– А сообщить начальству означало бы доносить?

– Разумеется. С этим очень строго.

– Поэтому приходилось терпеть и ждать выпуска?

– Вы все поняли правильно.

– Что ж, благодарю за откровенность. Полагаю лишь, что теперь уже следует переговорить с вашим бывшим директором. А то он продолжает считать, что в его институте полный порядок.

На прощанье Лыков пожал обоим Марцам руки и сказал отцу:

– Вы узнали о сыне много нового, но ничего плохого. Поздравляю: у вас хороший наследник растет.

Марц-старший благодарно улыбнулся, но заговорил о другом.

– Получается, что я отдал сына в вертеп. Кокаин и женщины с доставкой на дом! Ну и дела… Вы сказали, этого негодяя Бомбеля задушили.

Кто и за что?

– Как раз это я и выясняю.

– А я вам так скажу: хорошее дело сделали! Эдак-то ему и надо по его заслугам. Подумайте – нужно ли искать убийцу? Он исполнил за вас вашу работу, очистил воздух от паразита, а вы его хотите засадить в тюрьму. Чтобы другие Бомбели уже безнаказанно убивали наших детей.

– Прикажете передушить всех аптекарей?

– Не передергивайте, вы же понимаете, что я имею в виду. Таким, как этот ваш провизор, место на каторге.

– Однако подменять собой суд и выносить смертный приговор – нельзя. В России это может далеко завести!

Простившись окончательно с Марцами, Лыков поднялся по Ивановскому съезду наверх, в управление, и его сразу же вызвали к начальнику.

Там уже находился сконфуженный Титус. Благово был сердит и встревожен."

"– Ночью кто-то проник в мой кабинет и рылся в ящиках стола. Представляете, что он мог там найти, если это преступник! Дежуривший Девяткин мною арестован, я назначаю расследование.

– А вы уверены в проникновении?

– Вот, – статский советник помахал какими-то черными квадратиками. – Это глазированная бумага[84]. Она темнеет, когда попадает на свет.

Вчера вечером, уходя со службы, я положил ее листы в ящики своего стола. Причем сделал это в полной темноте! Сегодня пришел, открыл – а они черные.

– Не надо расследования, Павел Афанасьевич, – мрачно сказал Лыков. – И Девяткина отпустите. Это я лазил в ваш стол.

– Ха! Ты же не умеешь пользоваться отмычками.

– Я ему помогал, – сознался Титус.

– Т-а-а-к… Два моих ближайших сотрудника. Дожил. Деньги-то хоть не стянули?

Пунцовый Лыков и розовый Титус стояли молча по стойке «смирно».