Я взял дядины инструменты, самые лучшие, те, к которым он вообще не позволял прикасаться, оставляя мне лишь зубила тупые или с трещинами в рукоятке, от которых оставались занозы."

"И тогда я нанес первый удар, без колебаний и точно в нужное место. Абзац со стоном выдохнул. Следующие десять дней я почти не спал, всего по два-три часа за ночь. Я передал Виоле, что нездоров, и пропустил встречу в сарае, где заканчивалось сооружение нового крыла. Чтобы не вызвать подозрений, я все-таки согласился встретиться с ней однажды вечером на кладбище и тут же заснул на могиле юного флейтиста Томмазо Бальди.

Я проснулся оттого, что моя подруга хохотала — я будто бы храпел так, что мертвые чуть не встали из гробов. Вернувшись в мастерскую посреди ночи, я снова взялся за работу.

Накануне дня рождения Виолы, рано утром, Эммануэле явился в мастерскую с письмом в руке, одетый в свой любимый гусарский доломан. Он вручил Абзацу письмо и подошел к статуе, которую я яростно тер шкуркой. Я полировал ее уже два дня. Мрамор покрылся кровью моих стертых ладоней и потом, капающим со лба. Эммануэле схватил меня за руку и что-то прошептал, глядя прямо в глаза.

Это было самое короткое из его высказываний.

— Он говорит, что работа кончена, — объяснил Абзац.

Я сделал шаг назад, споткнулся о деревянный брусок и упал навзничь. Поднялся не сразу — загляделся на медведя, который стоял надо мной. Он выступал из глыбы мрамора на половине высоты, упираясь одной лапой о камень, словно пытаясь вырваться из массы, а другую протягивая к небу. Пасть открыта в рычании, но легкий наклон головы придавал ему менее угрожающий вид. Я проработал только верхнюю половину блока, начиная от пояса, со все возрастающей детализацией.

Так что зритель, идя взглядом снизу вверх, от основания и до кончика носа морды, проделывал путь от грубой нерасчлененности к тонкой игре линий, от неподвижности к движению. Можно что угодно говорить о моей манере, но мне кажется, в этой статуе уже была какая-то Божественная искра, в этом запечатленном в мраморе генезисе, в прорыве из белизны камня в жестокий, нежный, мучительный мир, где одна одинокая душа звала другую, где Бьянка ласковым рычанием отзывалась Виоле. И если, взглянув на скульптурную часть, человек возвращался взглядом вниз, он как будто видел форму, еще не выпростанную из прозрачных глубин непроработанной половины.

Альберто не ошибся, этот мрамор был необыкновенным. Дядя убьет меня, когда узнает, что я с ним сделал. И прекрасно, потому что я хотел спать, спать, спать и не просыпаться.

Ведро холодной воды в лицо и пара пощечин поставили крест на моих планах. Абзац и Эммануэле тащили меня к лохани.

— Думаешь, теперь пора спать? Он едет!

Абзац махал у меня перед носом каким-то письмом.