Кстати, не знаешь ее? – Моя новоиспеченная собутыльница тычет в лицо телефоном, на экране которого запечатлены мы с Аполлоновым, спящие в автобусе.

Я нервно сглатываю и кошусь в сторону зеркала, приколоченного ко входной двери, и догадываюсь, почему Карина еще не свернула мне шею: на фотографии виднеется светло-русый затылок и длинные волосы, в то время как сейчас они замотаны в высокий и темный от воды пучок. Да и бабушкина почетная футболка спрятана вместе с кепкой в сумку.

– Не-а, я сама недавно работаю в бюро.

– Ага. А ты кто, кстати?

– Аня.

– Ой, Анька… это треш.

Ну нет, я же не страшная?

– Нет, не страшная.

Тут я ни капли не вру. Рядом с ней почти любой покажется квазимодо."

"– И я вроде бы не истеричка. Господи, да я же ему все позволяла! Делай что хочешь, я многого не прошу. Ну да, мне было бы мерзко думать о том, что он гуляет по бабам, а потом лезет опять ко мне. Вся эта полиамория – не мое, но… твою мать! – Она смотрит в пустоту, как будто бы наконец успокоившись, а потом вдруг резко меняется в лице. Ее глаза медленно наполняются слезами, она поджимает губы, подбородок начинает дрожать.

Черт! Еще не хватало любовниц Аполлонова утешать!

– Я ведь влюби-и-илась, – завывает она и с бульканьем вливает в себя еще порцию вина, а затем впивается в меня требовательным взглядом, отчего мои руки сами подносят стакан ко рту.

Уже после трех глотков я слышу звонкие рыдания. А еще спустя время у этой самой Карины выпал пучок ресниц, потому что она терла их кулаками, плача, ее белоснежное худи – в розовых пятнах от вина, а вполне симпатичные пухлые губы, которые она постоянно кусает, раздуло на пол-лица. Но даже сейчас она не выглядит страшной.

Глядя на нее, я даже могу допустить, что тут почти все свое, натуральное. Ну кроме ресниц, конечно. И вот после такой женщины Аполлонова домогалась я? Мне самой от этого смешно. Хочется пойти и извиниться за свою нелепость, хотя с самооценкой у меня всегда все было в порядке.

– Мне ведь тридцать через два месяца. – Она громко сморкается в бумажную салфетку, продолжая захлебываться слезами. – Я хотела сделать ему сюрприз, а потом эта фотка, и он… Я ведь правда хотела с ним чего-то настоящего! А он…

Оттолкнув бутылку, которая падает и разливается по полу кроваво-красным пятном, она подтягивает ноги и утыкается носом в колени.

И мне бы по-хорошему слинять, пока та ничего вокруг не видит. Мне бы по-хорошему, возможно, даже ее возненавидеть, но… почему-то не получается. Злюсь я на Аполлонова, а ее мне становится искренне жаль. Подползаю ближе к блондинке и крепко ее обнимаю.

– Он предупреждал меня, – всхлипывает, – что такой. Говорил, чтобы ни на что не рассчитывала. Что в любовь мы играть не будем.