Горло перегрызать необходимости точно не имелось.

Сдавленно охнула мама, а я лишь сильнее сжала кулаки, почувствовав, как к горлу вновь подкатила тошнота.

— Морозов меня избил, убил моего ребенка, пытался изнасиловать. И вы хотите сказать, что этого мало? — прошипела я.

— Это решать не мне, а суду. Он примет в расчет все обстоятельства и вынесет приговор, — спокойно отозвался Петров, но по его лицу я неожиданно поняла, что шансов почти нет.

— Ник рассказал вам о шаери?

— А что это?

— Я его шаери. Половинка зверя. Он чувствовал, что со мной происходило.

Мою боль. Скажите, вы женаты? Что бы с вами было, если бы вы не только знали, что вашу жену в данный момент насилуют, но и чувствовали это? Ее… мой страх, ужас и отчаяние. Вы бы смогли сдержаться? Войти в спальню и понять, что вашего ребенка больше нет? — Я кричала и ничего не могла с этим поделать.

— Это надо остановить! — Ко мне подбежала мама.

— Успокоительное. Я вызову врача, — вторила ей психолог, но я оттолкнула их и смотрела прямо в глаза следователю.

— Да, я не могу избавиться от этих воспоминаний. Да, меня преследуют кошмары.

Но я рада. Рада, что эта мразь мертва. Что он не будет сидеть на скамье подсудимых, нагло улыбаться и смотреть мне в глаза. Что он через пару годиков не выкупит себе свободу.

— Я понял вас, Виктория. У меня только один вопрос. Вы хотели этого ребенка?

Гнев сразу утих, я опять стала слабой, беспомощной и растерянной.

— Что?

— Господина Н’Ери обвиняют еще и в том, что он против вашей воли сделал вам ребенка, а это противоречит соглашению между хищниками и людьми.

— И кто выдвинул эти обвинения? — Я бросила злой взгляд в сторону мамы.

Та быстро замотала головой и пожала плечами.

— Берт З’Ерн.

Почти не удивилась этому заявлению. Дорогой кузен не упустит возможности утопить Ника.

— Тогда могу со всей уверенностью сказать, что я хотела этого ребенка и принуждения со стороны моего жениха не было.

— Благодарю за ответы. Если будет необходимость, мы с вами свяжемся.

— Я могу его увидеть?

— Как только вам разрешит врач.

В дверях уже стояла медсестра со шприцем на изготовку. Я покачала головой:

— Не надо. Со мной все хорошо.

— Вика, но, может…

— Не надо, — оборвала маму, возвращаясь на кровать.

 — Сейчас я просто хочу побыть одна.

Этим вечером мне все-таки удалось отвоевать свою жизнь. Три дня, в течение которых я самозабвенно предавалась тоске, жалея себя, подошли к концу. Прошлого не воротить и изменить его невозможно, но я намеревалась воевать за свое будущее.

Первый, самый сложный разговор был с мамой, которая наотрез отказывалась признавать, что я здорова и способна сама принимать решения.

— Ты пережила такой стресс, — настаивала она.