Наверное, спят. Зимой спится крепче, чем летом, и сны снятся реже. Всё замерзает, даже мечты.

Когда пять человек заходят внутрь мельницы, я говорю Яну ван Баерле:

— Иди к обозу. Пусть начинают движение, — а потом поворачиваюсь к Дирку ван Баерле: — А ты — в город. Пусть открывают ворота, готовятся к встрече.

Река делит город на две неравные части. Большая — слева от нас. В Голландии грунтовые воды близко, поэтому высокие стены здесь не строят, зато роют очень широкие рвы. Обе части города защищает ров шириной пятнадцать метров, сейчас покрытый льдом, и каменные стены высотой метров пять и с многочисленными круглыми башнями с высокими острыми крышами, из-за чего напоминают наточенные карандаши. Гарнизоном командует Вигбольт ван Рипперда, ставленник князя Вильгельма, предупрежденный о нашей ночной операции.

Оба юноши растворяются в темноте. Они спешат выполнить важное задание, внести посильный вклад в благородное, даже святое, по их мнению, дело. Я пытался объяснить им, что революция — это передел собственности, который совершают старые подлецы руками молодых придурков. Не поверили. В их возрасте максимализм считает, что скачет на идеализме, не подозревая, что тащит его на горбу. Да и неприятно сознавать, что ты — дурак, которого используют втемную.

Я подхожу к мельнице, жду, когда оттуда выйдут мои ландскнехты.

— Двое останутся здесь со мной, а остальные могут зайти внутрь и отдохнуть, — разрешаю я. — Но будьте наготове.

— Да, шевалье, — произносит капрал Бадвин Шульц — рыжеволосый и конопатый здоровяк.

Меня весь обоз называет шевалье, хотя отлично знают, что я не французский рыцарь. Видимо, у них благородный иностранец, хороший воин, ассоциируется именно с шевалье.

Первыми, примерно через час, подходят четыре сотни солдаты. Я выстраиваю три сотни на берегу справа, а четвертую — слева. Фитили потушены, но в каждой сотне есть медный сосуд с горящими углями, чтобы быстро поджечь их, если враг пойдет в атаку. Мимо солдат начинают проезжать нагруженные сани. Двигаются молча и быстро, чтобы успеть до рассвета. Обоз длинный, сто семьдесят саней. На них хлеб, мука, бобы, соленая и вяленая рыба, оружие, порох, несколько фальконетов и клетка с почтовыми голубями. Птицы считаются более надежными почтальонами, чем люди. Они не предают и не могут заблудиться.

Возвращается Дирк ван Треслонг и докладывает:

— Голова обоза уже в городе. Вигбольд ван Рипперда передал послание князю, — и протягивает мне свернутое трубочкой письмо."

"— Оставь у себя, — говорю я. — Если начнется заварушка, сразу уходи к лошадям и скачи в Лейден, нас не жди. Письмо не должно попасть к испанцам.

— Хорошо, — неохотно соглашается Дирк ван Треслонг.