— Ты отпустил его, — из уст Гифара это прозвучало не как вопрос, а как свершившийся факт.

— Да.

— Но почему? — Гифар подошёл ближе к так и стоящему у окна Аршаду.

— Он так и не полюбил меня за всё это время, ты же это видел и сам.

— Это раньше тебя не волновало.

— Меня и сейчас это не волнует, но только не с этим человеком. С ним всё по-другому.

— Ты полюбил его, — Максуд посмотрел в глаза Шейха.

— Ты это тоже видел, зачем спрашиваешь?

— Тебе будет тяжело.

— Я справлюсь с этим. Тем более, наш с ним договор даёт мне надежду на победу.

— Ты бы мог это получить силой, — высказался Гифар, не удержавшись.

— Силой я не получу того удовольствие, которое хочу получить, когда он будет со мной по доброй воле.

— Но разве это будет добрая воля, когда он полюбит другого, а должен будет ночь тебе? — Максуд с сомнением посмотрел на Аршада.

— То, что я хочу делать с ним, не будет насилием.

— Вы коварны, мой повелитель, — произнеся это, Максуд поклонился.

Аршад лишь улыбнулся на такую похвалу, понимая, чего будет стоить ему исполнение их договора. Но ради того, кто так тронул его сердце, он готов ждать, и ждать долго, если придётся.

Эпилог.

После возвращения из пустыни, Кай включился в свою обычную жизнь в гарнизоне. И как он был рад, что его закрутило и завертело в круговороте дней и событий, не давая памяти воскресить то, что он так боялся вспоминать. Да, он боялся вспомнить и признаться себе, как хорошо ему было с Аршадом. Он боялся признаться себе в том, что и не знал толком себя, своего тела… и вдруг открыл в себе то, о чём и не подозревал, и это его пугало. Но, главное, — его сознание, его рациональный ум не мог дать объяснение тому, что с ним происходило там, в объятиях Шейха. Он старался забыть об этом, он боялся это вспоминать. Вспоминать и понимать то, как он вспыхивал от одних прикосновений к себе, как его тело начинало оживать от этих пальцев, всего лишь касающихся его, от этих горячих ладоней, поглаживающих его кожу, от жаркого дыхания и от волны мурашек, пробегающих от этого дыхания. Ему было достаточно лишь прикосновения Аршада, и он чувствовал предательскую слабость и тепло, волной проходящие по нему и уносящие его в пучину, где он терял себя и не мог выбраться из этого, да и не хотел.

Да — ему это нравилось. Да — впервые в жизни он ощущал такое. Да — никогда ни с одной девушкой он такое не чувствовал. Никогда его тело так не откликалось на касание другого, никогда оно так не звучало под руками, прикасающимися к нему. Ни разу никто не мог вести его к пику удовольствия так, как это делал Аршад. Его губы — разве он мог знать, что можно получать столько удовольствия от поцелуев, и вообще, что можно столько целоваться, что потом губы немели и распухали, и он боялся смотреть на себя в зеркало, зная, что он там увидит.