Чтобы она обняла меня, положить голову ей на колени и рассказать как мне больно. Как мне одиноко и страшно. Может, мне и правда было лучше умереть? Сгореть в том проклятом доме! А теперь меня ждет жалкая участь таскаться за Палачом, пока я не надоем ему. Я не понимала, за что он так со мной? Ведь это даже нельзя назвать сексом. Он не пошевелился во мне, просто вошел и вышел. Почему не закончил то, что начал? Почему оставил меня? Неужели мои слезы и мольбы? Только не для него. Такие как он не знают угрызений совести. Таких, как он, не пронять слезами.

Через несколько часов я немного успокоилась, приподнялась на постели и вдруг увидела, что дверь не заперта.

И тогда я все поняла — Изгой больше не держит меня в плену, он предлагает мне уйти. Я свободна. Я ему не нужна. Никому не нужна. Я встала с постели, шатаясь подошла к окну, распахнула настежь, взобралась на подоконник и распахнув руки как крылья шагнула вниз…

Изгой смотрел на закат, сосредоточенно, напряженно, слегка прищурив странные фиолетовые глаза, ставшие почти черными. Неподвижный, как мраморная статуя. Только ветер трепал длинные белые волосы.

С виду он казался спокойным, лишь сильно стиснутые челюсти и сжатые кулаки выдавали его истинное состояние."

"Изгой не понимал, что с ним происходит, но у него болело сердце. Впервые за пятьсот лет. Впервые с тех пор как он вернулся с царства Иных. Оно по–настоящему болело. Как когда то, когда он был человеком. Палач никогда не задумывался над своими поступками. Никогда не анализировал ничего, кроме плана исполнения задания. Он никогда не испытывал угрызений совести. А еще он ни разу не слышал, что бы его молили о пощаде.

Смертные просто не успевали и рта открыть, а бессмертные пытались бороться за свою жизнь. Он не давал им шанса заговорить. Никому из них. И он никогда не смотрел в глаза своей жертвы. Этому его научил Миха. Не смотреть. Рубить и резать, не задумываясь. Всю мыслительную работу за него выполнили Судьи. Это они думали, прежде чем вынести приговор. Изгою нет до этого дела.

Так было всегда. Но не сегодня. Сегодня он по–настоящему почувствовал себя чудовищем. Тварью. В ушах стоял голос Дианы ""Пожалуйста, не надо""… И он вдруг отчетливо увидел то лицо, о котором запретил себе вспоминать.

Возможно, когда то именно так умоляла Анна своих палачей не рвать ее тело и его растерзанная мать над которой глумились солдаты Максимилиана. Она тоже умоляла их остановиться и пощадить. Как Диана.

Его напряженный, изнывающий член внутри ее тела обмяк, как только он посмотрел в ее глаза, эрекция пропала. Он не смог.

Он будет помнить выражение ее глаз всегда. Этот образ врезался в его память. Дикий страх и отчаянье, запах боли и одиночества. Запах обреченности.