Олег и Дина без происшествий дошли до булочной на углу дома, где последняя с удовольствием от него отстала. Пусть преодолеет оставшиеся метры самостоятельно. Дина вспомнила про бабу Лиду. После похорон Степана, которые Дина полностью взяла на себя, она к ней еще не заходила.

В булочной Дина отогрела окоченевшие руки и купила «Киевский» торт."

"Баба Лида стала еще меньше, суше и казалась совсем беспомощной. Дина больно прикусила губу, справляясь с острой жалостью. Прошла на кухню, поставила торт, потянула носом:

– Бабушка Лида, давай проветрим квартиру? Нет, знаешь что: лучше сделаем генеральную уборку.

И в комнате Степана тоже. Пойдем туда.

Баба Лида послушно засуетилась, нашла тряпки, веник. Через полчаса никто бы не подумал, что Дина совершает над собой страшное насилие. В списке ненавистных ей занятий уборка шла вторым номером после стирки. Связав стопками журналы и книги Степана, она вынесла их в прихожую. «Не захочешь выбрасывать, затолкаем на антресоли». Затем открыла настежь все окна и вошла босиком с мокрой тряпкой в заросшую грязью обитель сатаниста. На дне пустого выдвинутого ящика стола лежала старая фотография.

Дина взяла ее: единственная фотография, обнаруженная ею в этом доме. На любительском черно-белом снимке – девочка лет семи-восьми. Худенькая, с остреньким личиком, двумя косичками. Взгляд перепуганный, на ногах большие валенки.

– Баб Лида, посмотри! Это кто? Родственница?

– Не-а. – Баба Лида для верности надела очки. – Не знаю эту девку. А фотку Степан взял. Я его как-то встречаю, он поздно приходил. Заходим в подъезд, а на ящике для почты висит этот портрет. Чужая девка, и ящик не наш.

А Степка снял. Это, говорит, мне знак такой послан. Все ему знаки мерещились. Ну и что ему теперь с тех знаков?

Баба Лида заплакала, закрыв лицо фартуком. Дина долго и молча гладила ее по седой голове с прямым пробором, по худеньким плечам. Старый беспомощный ребенок… Где ей найти силы, чтобы тащить горе до конца?

– Пошли чаю попьем, моя дорогая. – Дина потянула бабу Лиду на кухню, и та пошла покорно, шмыгая носом. – А можно я возьму снимок? Вдруг узнаю, кто это?

– Да бери что хочешь. Мне зачем…

Дина посмотрела фотографию с обратной стороны.

Там стояла дата: 1989 год. А вверху какая-то грязь налипла. То ли остатки клея, то ли жевательной резинки.

* * *После похорон отца Гера в полной апатии целыми днями лежал на диване лицом к стене. Иногда заглядывала мама и говорила: «Сынок, обед на столе… Ужин на столе… Завтрак на столе». Их беда была еще слишком острой, для того чтобы говорить о ней, а чтобы беседовать на другие темы, время еще не пришло. Они оба чувствовали страшный упадок не столько сил, сколько интереса к жизни.