Погруженная в свои мысли, она заметила вдруг, как от крыльца отъехал всадник и, пустив коня в галоп, скрылся в белоснежной ночи. Филипп Шарр возвращался в Эйсхаузен. Тогда она вернулась в гостиную, где Жуан, сидя у камина, докуривал трубку. Он повернул к ней голову и улыбнулся. Улыбка на его устах была такой редкостью, что Лаура помимо воли отметила, без сомнения впервые в жизни, что эта улыбка, так контрастировавшая с жесткими волевыми чертами лица, казалась даже соблазнительной:

— Похоже, вы довольны?

— И верно, доволен. Всегда приятно увидеться с другом, а я очень ценю Шарра.

— Вы видели, что идет снег?

— Видел. Не думаю, что он помешает нашей завтрашней… прогулке, но этот снег напоминает о том, что скоро нужно нам не откладывая трогаться в обратный путь. Дорога домой будет трудной!

— Я знаю. На который час назначена завтрашняя встреча?

— Поедем к трем. Надо будет проехать деревню, замок и остановиться у первой развилки, на лесной дороге. Хорошо бы вам сейчас лечь поспать, а завтра обе одевайтесь потеплее!

Ничего не ответив, Лаура кивнула, пошла к себе и легла. Но сон не шел к ней. Эта ночь казалась ей бдением перед боем, хотя никакое сражение не намечалось, разве что схватка с чувствами, слезами, сожалениями. Шарр сказал, что Мария-Терезия радовалась, что увидит дочь, но что будет с нею, когда минует миг встречи и придется возвращаться в этот замок, который, по сути, был лишь золотой клеткой, тюрьмой, хоть бы и с одним-единственным стражем, пусть даже и любимым. На часах ратуши пробило три, когда Лаура, устав от своих мыслей, наконец уснула.

Они выехали из отеля «Англетер» около часа пополудни. Снег перестал, от него не осталось и следа, зато подморозило. Лаура по-зимнему закутала дочку: та надела теплое платье, меховые ботики, голубую накидку с капюшоном, подбитую и отороченную горностаем, в руках — горностаевая муфта. Сама она оделась почти так же, как всегда, только одежду предпочла серых тонов, а сверху набросила накидку на бобровой подкладке. Никаких шляп, их не наденешь с капюшоном. Зато Лаура тщательно уложила вьющиеся волосы Элизабет. Сама она уже давно заплетала в косы свои пепельные волосы и укладывала венцом вокруг головы: эту прическу можно было легко сделать самой, без помощи горничной.

Всю дорогу сердце ее колотилось, словно она ехала на любовное свидание. А Элизабет сгорала от любопытства, не понимая, к кому они едут. Она все испробовала, от ласки до обиды, чтобы заставить мать открыться ей, но так ничего и не добившись, сейчас попросту дулась. Жуан, само собой, тоже разговорчивостью не отличался.