Стер эту разлуку проклятую, стер все, что было сделано и сказано.

— Давно никого не было. Даже не открывали. Вряд ли я здесь свои вещи оставил.

Повернулся ко мне.

— О чем думаешь?

— О том, что совершенно тебя не знаю, — тихо сказала я, и такая горечь разлилась по всему телу. Едкая, противная до слез. Не хранил он здесь вещи свои. Конечно, не хранил. Ведь ему было куда их отвезти… а я. Я еще где-то в глубине души надеялась. Значит, Славик правду говорил — Кирилл-таки жил у своей любовницы. Захотелось немедленно сбежать. Уйти из этого замкнутого пространства, где он так близко.

Так невыносимо близко, что мне до боли хочется, чтобы был еще ближе.

— Так что тебе мешает узнать меня?

Сделал шаг ко мне, а я назад попятилась.

— Не хочу… не хочу узнавать. Если за двадцать лет не получилось, то сейчас уже слишком поздно, Кирилл. Пошли отсюда. Нет здесь ничего. В другом месте твои вещи.

— В каком?

Еще шаг ко мне сделал, а я еще один к двери.

— В таком.

Резко дернул меня за затылок к себе. Настолько неожиданно, что я вынужденно за его плечи схватилась. И глаза яростью наливаются. Уже настоящей. Глубокой. А у меня от этого цвета насыщенно-голубого дух захватило, как и от близости его, как и от сильных пальцев, сжимающих мой затылок.

Власть. Вот чего я так в нем боялась. Его власти надо мной. Оказывается, она намного сильнее, чем я могла предположить. Намного глубже и реальней, чем раньше. Или это он изменился…

— В каком, мать твою? Хватит говорить загадками. Хватит! У меня не железное терпение. У меня вообще его не осталось. На честном слове висит. Мы в какую-то игру детскую играем? Угадай, за что я обиделась? Угадай, какое дерьмо ты вытворил раньше?

— Моя жизнь — это не игра!

— А моя — игра? Моя жизнь… ее нет, понимаешь? Я ее в твоих глазах ищу, в детях наших, в доме.

У меня ее больше нет нигде. А ты не даешь. Ты между нами стены строишь.

— Не там ищешь!

— Так скажи, где искать? Где? Я, блядь, тычусь, как слепой идиот.

Пальцы на волосах моих сжал и в глаза мне смотрит, тяжело дыша. И я в унисон с ним, голодно на губы его полные смотрю, и скулы сводит, каждый выдох горло печет."

"— Где-нибудь в другом месте, — почти шепотом в полуоткрытый рот и сама со стоном жадно к его губам прижалась. Тут же в ужасе отпрянула назад со всхлипом и дрожью во всем теле.

Мгновение, и Кирилл с рычанием вгрызся в меня, ломая сопротивление, сильнее стискивая мой затылок, проталкивая глубоко язык, сталкиваясь с моим, и я уже не могу сопротивляться, пальцы сами впиваются в его волосы, зарываясь глубже, притягивая к себе с такой силой, что суставы сводит, и губы в его вжимаются до боли, немеют от силы давления, от трения о щетину острую. Он стонет хрипло, а у меня от каждого этого стона голодного ноги подкашиваются и в изнеможении тело дрожит.