Мне хотелось и в то же время становилось страшно, я еще помнила, как он умеет делать больно. Помнила, как неожиданно он это делает и как становится чужим в две секунды. Настолько чужим, что ты вообще сомневаешься, что когда-то считала, что знаешь этого человека."

"Но, наверное, все же не зря говорят, что разбитую чашу не сделать снова новой, что трещины рано или поздно дадут о себе знать, она начнет подтекать, а то и вовсе расклеится. Что рано или поздно я пройдусь по тем самым выдранным гвоздям голыми ступнями, и неизвестно что больнее — лежать тихо в склепе или идти, стиснув челюсти по собственным ошибкам навстречу новым.

Добровольно идти, как на закланье. Мы лжем себе, что все возможно, что стоит попытаться, но это иллюзия. Это попытка выйти из диссонанса. Это вот те гвозди, и мы непременно наступим на них. Иначе не бывает. Но я еще не почувствовала трещины, я только что взлетела. Я взмыла так высоко, что, мне казалось, это уже не про нас. Я просто пережила наш общий кошмар, и где-то свыше дали нам еще одну жизнь вместе. Люди склонны вмешивать мистику и провидение, и когда им хорошо, и когда им плохо. Я не хотела даже думать о том, что было. Я для себя приняла Кирилла таким, какой он есть сейчас. Ведь это так просто — списать все грехи на того другого, который канул в тот самый кошмар. Стереть его ластиком и забыть. Все. У меня началась новая жизнь. Я влюблена до беспамятства в своего же мужа, в его лучшую копию, в его идеальную копию, я бы сказала. Ко мне вернулся тот Кирилл, с которым я жила лет десять тому назад, даже пятнадцать. Не важно. Я снова была влюблена. Это сродни наркотическому кайфу, это бешеная эйфория и адреналин. Кто ощущал это чувство, тот меня поймет. Его новизну. Его самое начало, когда в животе беснуются бабочки, тело покрывается мурашками, дрожат колени, перехватывает дыхание, и возбуждение накрывает с головой лишь о мысли о его глазах или руках. От мысли, что дышит с тобой одним воздухом, спит в одной постели, и ты можешь называть его своим. От мысли, что тебя любят взаимно. В этом состоянии логика отключается, и розовые очки вновь с уверенностью взбираются на переносицу, чтобы делать из тебя влюбленную идиотку. Эти два дня я чувствовала себя именно так. Даже похороны Олега не смогли изменить моего настроения. Счастье — оно настолько эгоистичное, жадное и злое, ему наплевать на всех. Оно слепо к чужой боли, отчаянию и трагедиям. Даже хуже — оно не хочет об этом знать, оно не хочет об это пачкаться. Оно должно быть нетронуто ничем и никем. Оно не подпускает ни одну эмоцию, и именно поэтому, когда мы счастливы, мы словно пьяные — ничего не соображаем, ничего не видим и ничего не помним.