Он действовал импульсивно, не отдавая себе отчета, почему так резко распрощался и ушел. Ему не понравилась атмосфера в компании.

Остался один заезд. Интересно, Григорьева еще на конюшне? Хорошо бы ее застать. Гуров шел быстро, почти бежал, однако конюх Коля догнал его, остановил и, задыхаясь, спросил:

— Ты чего? Обиделся, что ли?

— Я? — Гуров сделал шаг назад, оглядел Колю. Хорош. Джинсы, замшевая курточка, фирменная рубашечка. Он взял растерявшегося конюха за лацкан, взял грубо, а заговорил очень мягко. — Старайтесь быть вежливым, Коля. Старайтесь, вежливость вам в жизни не повредит. — Лева вновь торопливо зашагал к конюшне.

Коля трусил рядом, торопливо говорил:

— Извините, не хотел обидеть, думал, можно по-простому. Поймите, Лев, простите, не знаю вашего отчества, у нас не разрешают ходить на трибуны. Нина Петровна может меня выгнать.

Лева понял, что конюх не отстанет, хотел спросить: зачем же ты меня окликнул? Я шел и не видел тебя. Лева не спросил, остановился, вздохнув, медленно произнес:

— Идите, Коля. Идите, я даже в школе не ябедничал.

Коля отстал, Гуров прибавил шагу и вскоре оказался у конюшни. Навстречу шли три женщины и Рогозин. Плотная, однако стройная молодая женщина с русыми коротко стриженными волосами строго спросила у Гурова:

— Вы где были? — лишь по голосу Лева узнал Григорьеву. — Не расслышали? Я спрашиваю, где вы были?

— На трибунах, — ответил Лева, совершенно не понимая, почему отчитывается.

— Я вас прошу, — приказным тоном сказала Нина, повернулась к спутникам. — Минуту, — и пошла назад к конюшне, не сомневаясь, что Гуров идет следом. Он действительно шел. — Я вас прошу, — входя на конюшню, повторила наездница. — Либо здесь, либо там.

— Меня интересуют не только лошади, но и люди, — Гуров остановился у стойла Гладиатора, Нина прошла дальше одна, повернулась и громко повторила:

— Либо здесь, либо там. Вы наверняка достаточно побывали на трибунах, — она остановилась у висевшего на стене ящика, где в разных отделениях-ячейках лежали подковы, персональные для каждой лошади. Тоненькие точеные подковы, согнуть такую, пожалуй, сумеет любой мужчина. Нина придирчиво оглядывала какую-то пару, Лева подошел и спросил:

— Простите, Нина, почему вы считаете для себя возможным разговаривать со мной в подобном тоне?

Нина резко повернулась, тряхнула влажными волосами, нахмурилась. Гуров смотрел сверху вниз, смотрел твердо, он знал, что, если сейчас проиграет, его выставят с конюшни. Ведь ей легко и просто зайти в дирекцию и попросить перевести писателя в другое тренотделение. Гуров чувствовал: чаша весов колеблется, сейчас Нина ответит, ответ станет окончательным.

— Нехорошо, — добавил Лева, и его чаша перетянула.

«Нехорошо». Лева любил это слово, часто им пользовался.