— Как? — Крошин растерялся окончательно, откинулся на спинку кресла, вытер платком пот.

«Врет? Не может этого быть! Зачем нужна следователю такая ложь? Если он сказал правду, им ничего не доказать. Все эти разговоры — лишь колебание воздуха, даже если они записывают беседу на магнитофон. Я могу встать и уйти. Прокурор не даст санкции на мой арест. Он и не дал, иначе бы не приглашали по телефону, брали бы, и все. Не вязал бы следователь хитрый разговор, оперировал фактами; затем арест и следственный изолятор. На что же следователь рассчитывает? Он стар, опытен, безусловно, умен. Встать и уйти. Уволиться, уехать из города. Оснований для ареста нет. Встать и уйти».

Крошин не мог встать. Следователь, большой человек с седой, коротко остриженной головой, сидел за огромным пустым столом, спокойно смотрел на Крошина и ждал. Терпеливо ждал. Его спокойствие и терпение не позволяли Крошину встать и уйти.

— У вас все? Больше вопросов нет? — Николай Тимофеевич толстыми пальцами попытался снять приставшую к сукну соринку, у него не получалось, и он недовольно хмурился.

— Все, — Крошин выпрямился, расправил плечи, смотрел вызывающе.

— Хорошо, — следователь взглянул на часы и встал. — Сделаем перерыв на обед. Сейчас два, я вас жду в три.

Крошин кивнул, не отдавая себе отчета в происходящем, двинулся к двери.

— Александр Александрович, — остановил его следователь, — надеюсь, у вас хватит мужества не пить за обедом?

Крошин уже открыл дверь, да так и застыл на пороге — несколько секунд не двигался, вышел не оглянувшись.

— Мы с тобой молодцы, как ты считаешь, дружок? — следователь вынул из сейфа папку и направился к дверям. — Твое суждение о натуре данного индивида оказалось верным. И воплощаю я твою идею неплохо. Как твое мнение?

Лева воздержался от ответа и сказал:

— Мне надо подумать, Николай Тимофеевич.

— Думать, дружок, всегда, полезно, — следователь запер кабинет. — Пойди поешь и приходи сюда минут пять-шесть четвертого. Не раньше. Понял? А я к прокурору, Крошина пора арестовывать.

Лева перекусил в чебуречной, теперь пил теплый безвкусный компот и думал.

Все гениально просто. Казалось, что следователь ведет несерьезную беседу. С убийцей, человеком фашистской идеологии, циничным, жестоким и равнодушным, следователь оперировал не фактами, а рассуждал о честности. Крошин считается только с собой, следователь принял его правила, заставил дать слово именно себе. Пальцевые отпечатки? Сколько можно было скрывать, что их нет? Крошин не сломался в эти дни, не побежал. Он явился в прокуратуру с твердым намерением получить ответ: да или нет? И пока ему не было бы предъявлено заключение экспертизы, Крошин все отрицал бы. С чисто юридической стороны преступник имел преимущества и знал об этом.