Постепенно, чувствовал много и разное. Но то, что я ощутил, когда погиб Макс… Вина, словно могильная плита, придавила меня к земле. Тащить с собой еще кого-то? Тебя? Сама понимаешь… Я же тебя больше жизни. Всегда.

Доминика начала плакать, не предпринимая ни единой попытки как-то бороться со своими эмоциями. Сбросила последние щиты. Обломала все колючки. Сама к Градскому устремилась, прильнула крепко-крепко. Если бы кто-то захотел оторвать — не получилось бы. Слепо прижалась мокрым лицом к его плечу.

— Ты должен был сказать мне… Ты должен был сказать мне… Должен был сказать… — повторяла, как заведенная, когда Градский, уронив сигарету, обхватил ее поверх плеч. Ревела так истерично, что захлебывалась и кашляла между словами, горестными всхлипами и подвываниями. — Я же… не знала, что он погиб… Я ничего не знала… Как ты пережил это в одиночку? Се-рёжа, как???

— Все нормально. Уже все нормально, — с трудом выдохнул.

Думал, что пережил все, что можно.

Но…

Она сломала ему ребра. Да что там… Ее эмоции выбили у него в груди огромную дыру. Ее боль влетела внутрь него целенаправленно и метко, в самую уязвимую мышцу — сердечную. А резонировала, казалось, во всех остальных, даже самых мелких.

— Ничего не нормально, Серёжа! Я все это время злилась на тебя… Я не понимала… Я ругала тебя… Я и сейчас злюсь… Потому что ты должен был сказать… Ты… Се-рё-жа???

— Что?

— Ну, почему??? Почему ты не сказал? — бормотала сумбурно, бездумно ласкаясь мокрым и соленым от слез лицом о его лицо.

Закусывая до крови губы, крепко жмурился и старался дышать глубоко и размеренно, хотя понимал, конечно, что от эмоций Ники ему не скрыться.

— Потому что не мог. Не хотел, чтобы тебя коснулось, — чтобы сохранить хоть какое- то равновесие, заговорил сухо и отрывисто. — Не хотел, чтобы ты варилась во всем этом, как пришлось мне. Хватило того, что мать с отцом и Леська… Я такой человек, Ника. Их страдания только добавляли перца мне. С тобой… я бы точно не выдержал.

— Шесть лет, Се-рёжа! Шесть… лет…

— Прости, — вышло вовсе не просительно, однако это все, что у него получилось.

Доминика еще долго не могла успокоиться. Слова и слезы постепенно сошли на нет, но ее продолжало сильно трясти. Градскому даже пришлось заставить ее укутаться в одеяло. Правда, согласилась она, лишь когда он лег в постель вместе с ней.

Ее трясло, а у него кости от жара ломило. Терпел, глядя ей в лицо, следил за тем, как меняются на нем эмоции. Моментами она морщилась или вздрагивала, начинала снова плакать, сильнее прижималась к нему, вцепляясь в его руки и плечи пальцами и ногтями.

— Тихо, тихо, маленькая… Тихо, все хорошо…

Истерика пошла на спад, когда у него в груди уже огнем жгло.