И мать с отцом, видимо, понимали. Не реагировали должным образом. Стойко выдержали шквал его оскорбительных заявлений.

— Ой, дурак ты, дурак… — махнув рукой, беззлобно выдохнул Николай Иванович.

Отвернулся.

А потом и вовсе, увлекая за собой крайне расстроенную жену, покинул комнату.

— Да что с тобой такое? — ошарашенно выдохнула Доминика, едва она с Градским осталась наедине.

Его Ника-клубника… Его республика. Независимая. Близкая. Родная.

""Это ведь не я на тебя запал. Ты первая на меня обратила внимание…""

Смотрела с неосторожным любопытством и чистосердечной простотой.

""А я уж после… После тебя""."

"Поманила своей незапятнанной чистотой. Неизученной иными красотой.

Расправив грудную клетку навстречу ветру, Град и не думал, что такая скучная пуританка, как Ника, способна его остановить.

""Она же неделю назад уехала на каникулы в это свое родимое захолустье… Помахала ручкой, мол, даст Бог, как-нибудь свидимся"".

""Кто ее, мать вашу, звал обратно?""

Сам и звал.

Как бы она отреагировала, если бы Градский признался, что думал о ней всю эту неделю? Особенно там… В ту ужасную ночь, как только пришло осознание, и мозг принял необратимость последствий.

— Сереж… — чувствуя неладное, обеспокоенно выдавила Доминика. — Что произошло?

Приблизилась, осторожно коснулась ладонью его щеки.

— Отвали, ясно? — выдохнул слишком тихо, уязвимо. Дернулся, избавляясь от обжигающих прикосновений. А внутри все затрещало, нуждаясь в этой близости, как никогда сильно. — Почему ты решила, что сможешь повлиять на мое решение? Думаешь, какая-то особенная? Не выдумывай! Шуруй назад в свою деревню!

Отшатнувшись, она попятилась.

Слишком наивная, чтобы понимать, что он в действительности чувствовал.

Как противоречил жестоким и грубым словам, впиваясь в ее лицо жадным горящим взглядом. Больше всего на свете желая прикоснуться к ней. Больше всего… Прижать к груди. Зарыться лицом в волосы. Чтобы ни о чем больше не думать. Не помнить. Слышать только ее дыхание. Самому ею дышать. Знать, что, несмотря ни на что, она его любит.

""Любит же?""

""Любила?""

Теперь уже не суждено узнать. Нельзя.

Неделю назад надо было спросить, а не ухмыляясь, как придурок, делать вид, что разлука с ней не разрывает ему сердце.

Она бы ему не сумела солгать. Насчет такого, нет. Не смогла бы.

Только теперь уже неважно. Нельзя вернуться назад. Нельзя.

Горечь растеклась в груди едкой теплотой. Протолкнулась вверх, забивая горло. Нос и глаза вдруг зажгло, словно воздух стал отравленным.

Но, на самом деле, отравленным был только он.

— Проваливай, Кузнецова. Давай, не заставляй меня выражаться более понятным способом. Не хочу тебя обижать, короче. Просто, сама понимаешь, это конец, — небрежно указал рукой в сторону дверей. — Теперь иди.

23.