Сейчас!

Вот, фестиваль остаётся позади, а когда мы сворачиваем за угол, и вовсе исчезает. О нём напоминают лишь долетающие обрывки смеха и музыки. Но здесь, в темноте и сырости, они кажутся изощрённым издевательством.

«Дура-дура», — ругаю я себя.

— О, мы поймали двух рыбок сразу! — хрипит появившийся из темноты незнакомец. Его товарищ выходит с другой стороны. Оба они одеты в мантии с глубокими капюшонами. Лиц не разглядеть. Судя по всему — культисты сумрака, те самые которых разыскивает Алан.

Тьма вокруг этих людей словно гуще, а воздух тяжелее. Даже дышать приходится через силу.

— Это не по плану, — говорит второй. Голос у него скрипучий, точно старый засов. — Глава не одобрит. На вторую заказа не было.

— Боже, да ты помешан на правилах! Ладно-ладно, что предлагаешь? — он смотрит на меня.

— Эту оставим здесь, — отвечает второй, тот, что со скрипучим голосом.

При мысли о том, что значит «оставим здесь» у меня по коже бегут мурашки, а желудок стискивает страхом. В отчаянии я пытаюсь двинуть хотя бы пальцем, но тело скованно и неподвижно, как камень. У меня остались только глаза…

— Ц, ладно, — хрипит преступник и вытаскивает из-за пазухи длинный кинжал с волнистым лезвием.

— Ну-ну, ты же не будешь плакать, цветочек, — говорит он, подходя ко мне. — Всё быстро закончится.

«Помогите! Помогите… Алан! Деккард! Кто-нибудь...» — кричу я, но всё бесполезно. Слова застревают где-то на подступах к горлу. Краем глаза я вижу, что Элиза, кажется, плачет.

— Подожди! — вдруг приказывает напарнику скрипучий. — Посмотри на лезвие.

Я тоже опускаю взгляд. Лезвие светится алым.

— Не может быть… — Шепчет преступник, поднося кинжал к глазам.

— Так... Тогда мелкую в расход, а эту забираем! И давай быстрее. Мы уже задержались! Заклятие не долго будет их держать.

— Я что ли виноват? — ворчит преступник, перекидывая кинжал в другую руку и поворачиваясь к Элизе. Свободную он кладёт девушке на плечо, придерживая.

«Ну нет, только не Элиза! Как они смеют к ней прикасаться? Они её волоска не стоят!» — несутся в голове мысли. Негодование пробуждает какие-то скрытые резервы, я чувствую как по телу разливается тепло, точно в груди разгорелся костёр.

Преступник замахивается, а я собираю всю свою силу, всю волю в единую точку и всё-таки заставляю тело двигаться.

Это всего лишь неуклюжее скованное движение, но мне удаётся схватить лезвие, когда оно уже готово вонзиться Элизе в грудь. Ладонь пронзает болью."

"От неожиданности преступники теряются, но в следующую секунду бьют меня в живот, да так сильно, что я сгибаюсь и падаю на брусчатку. Перед глазами темнеет. Я вижу кровь, растекающуюся от руки.

«Это конец… конец», — в отчаянии думаю я, пытаясь не отключиться. И дело не в ударе.