- Что ты, мать, вот разгрузимся, а там уже и баня, и обед, и что там ещё у нас дома бывает, - отмахнулся Гаврила.

- Гости у нас, пришлецы издалёка, - степенно сказала она.

А я прислушалась – мы стояли тут же неподалёку, все трое. Любопытно же, что скажет.

- Это ещё кто? – нахмурился парень.

- Женевьева, барыня из той самой Франкии, откуда наверх солдаты прибывают. И при ней две ближних женщины.

- Жаль, что не мужики, хоть помогли бы тебе тут, - к нам Гаврила интереса не проявил.

Глянул, да и пошёл себе, приглядеть за разгрузкой. А мы побрели домой – жарить рыбу.

Впрочем, Гаврила появился довольно скоро, и мужики, повинуясь его слову, затаскивали во двор мешки.

- Мать, иди смотреть, что привёз, - крикнул.

Пелагея руки вытерла да пошла – степенно, не торопясь, без улыбки. Она так и была без улыбки, как обычно, и сам факт приезда сына ей как будто глобально радости не добавил.

Я тоже высунулась – любопытная Варвара, все дела. Оказалось, что почтительный сын привез сушёного чайного листа – откуда-то с юга, с границы, где большая ярмарка. Ещё он привёз табак, тонкий прочный шнур – вязать сети, какое-то вещество для пропитки лодок от гниения, и десяток кулей картофеля.

Я чуть не заорала от радости, а Пелагея наоборот, нахмурилась:

- Кто есть-то станет этот твой картофель?

- Да может быть, кто и станет, - отмахнулся Гаврила. – Как завернёт зима, будет нечего есть – вот, пригодится.

Ещё он привёз троих парней – сказал, останутся жить в Поворотнице. Пока приютить, потом видно будет.

Дом уплотнили – Меланья, жившая до того в маленькой, но отдельной комнатке, перебралась к нам на лавку.

В её комнату поселили тех троих парней – молодых, где-то вокруг двадцати было всем троим. А у каждого из сыновей, оказывается, была в доме комнатка, небольшая, но отдельная, и ту, что для Гаврилы, заранее открыли и приготовили. Пелагея готовила сама, немного просила помочь Меланию, но – именно что немного.

Я поглядела – и пошла к Марье в кухню. Потому что рабочие руки очевидно нужны. Правда, парни-поселенцы тут же были посланы за водой и за дровами, а потом уже им разрешили пойти в баню и накормили обедом.

Гаврила уселся во главе стола.

Громко читал молитву, говорил, что давно не ел материной стряпни, и что лучше неё ничего и не пробовал. Пелагея кланялась – молча. И подливала, и подавала.

А вечером собрался пир на весь мир. Пришёл отец Вольдемар, ещё мужики, которых я по именам так пока и не знала. Пелагея с нашей помощью накрыла, подала, а потом велела Меланье и Марье накрыть для нас всех в нашей комнате. Пусть, мол, мужики там сами.

У мужиков нашёлся какой-то алкоголь – Гаврила называл его китайской водкой.