Его мало интересовало, почему ключи у меня. Мужчину больше беспокоило, отчего я вздрагиваю каждый миг нашего разговора. Кусая губы, пытаясь придумать достойную причину, прикрыла глаза, не желая быть застуканной на вранье. Моя наставница благородных манер всегда говорила, что плохую лгунью выдают глаза. А я врать не очень чтобы умела.

— М… когда пришел мор… примерно через год… из соседних земель потянулись разбойники. Банды небольшие, но нападают в основном на женщин и стариков, — пусть это была правда, но к моему страху перед лардом отношения не имело. — За все время пропало девятнадцать девушек и молодых женщин. Еще несколько сбежали, кого-то просто бросили после того… после того…

Горло сжало, не позволяя продолжить.

— Не надо, я понял, — серьезный голос заставил открыть глаза и внимательно посмотреть на мужчину напротив. — Тебе я повторяю в последний раз — никто девок обижать не станет. Ни тебя, ни других. У нас за такое на цепь сажают без воды. До смерти. У каждого из нас есть матери и сестры.

— А тот рыжий? — меня и в самом деле немного пугали те активность и восторг, которые исходили от другого великана.

— Кастан? Он больше лается, чем кусает. Пока не захочешь, не тронет. Правила для всех одни. Идем, — поманив меня за собой, лард двинулся обратно к дому, мимо натянутых веревок с бельем и полуголых мужчин, бегающих по двору. — Ты тоже с этими разбойниками встречалась или кого-то из ткачих попортили, что так реагируешь?

— Нет, меня не трогали. Я одна почти не выхожу из поместья, да и в целом мало по дорогам шастаю, только если очень нужно, — вздохнув, решив попробовать поверить ларду, что его люди менее опасны, продолжила. — Прошлой зимой были морозы сильные, снег мел почти две недели, не переставая. В ту метель банды совсем осмелели. Две семьи вырезали, а как-то ночью сюда пришли. Пять овец утащили, пока заметили. Пришлось скотину едва ли не в дом переводить, чтобы как-то сохранить. Мы их сами берегли до последнего, не трогали, чтобы стада было из чего потом возродить, а эти пришли, еще и двоих мужиков порезали чуть ли не до смерти. Наши тонкорунные овцы — самые лучшие в пяти долинах. Были. Еще пять лет назад стада по три сотни ходили. Только остался от них пшик. Одно название.

— Куда девались?

— Известно куда, — во рту разлилась горечь, словно и сейчас над поместьем вился густой черный дым погребальных костров. — Что не съели, то обменяли на лекарства, когда мор пошел на второй и третий круг.

— И что, до сих пор мор в ваших краях бушует? — в голосе беспокойства не было, только будничный интерес, не больше чем к погоде на прошлой неделе."

"— Все, кто мог, померли. Остальные не болели, хоть каждый за больными ходил.