И чем больше я там находилась, тем сильнее кололо в сердце.

Я сдерживалась изо всех сил, старалась думать о том, что Тирой, Дигон и вообще весь этот мир — не мой. Что мне нет дела до разборок чужой страны. Получалось с трудом. Люди ведь, да еще и вот так…

Было просто страшно. Тьма недовольно ворочалась у сердца.

«Так нельзя… Нельзя, чтобы была война», — вдруг шепнуло у меня в голове. Для тьмы, то есть, погибшей богини, это тоже было мучительно, наверное, мучительнее, чем для меня самой.

«Почему? На нас нападет другая страна, надо отвечать, пусть и так», — мысленно спросила я.

«Война — это смерть, это горе, это несправедливость. Я опять распылюсь на сотни теней, чтобы творить зло, опять потеряю свое сознание. Я не хочу терять».

В ее шепоте была такая тоска, что сердце потянуло другой, какой-то новой болью. От этой боли стало так безнадежно печально, что хотелось опуститься на пол и страдать, страдать, обливаясь слезами, и никогда не успокаиваться. Эта боль не была моей — это была боль несчастной богини.

И я от всего сердца посочувствовала ей. Если у нее появилось сознание, значит, и осознание появилось тоже, и оно проявляется все сильнее и сильнее. У тьмы есть воля и желания, а значит, она — почти человек, почти такая же, как и я.

Я осознала это как единственно верную истину.

«Я хочу вернуться. Я хочу уйти к богам».

«Я не хочу тебя убивать и приносить зло большее, чем уже принесла».

«Я не хочу быть тенью мертвой себя».

Она шептала с паузами, медленно, даже удивленно, как будто тоже осознавала саму себя и свою волю. Тьма не вырывалась из-под моей кожи, не затягивала мраком глаза. Она просто была внутри меня, у сердца, совершенно подконтрольная и сама себя контролирующая. Словно бы во мне было две полноценные личности.

— Не будешь. Я постараюсь помочь, — неожиданно вслух ответила я ей.

На меня в удивлении уставились военачальники, генералы, император, казначей, Сав, Дерек и еще черт знает кто. Черт возьми, я ляпнула это во всеуслышанье — и где? В кабинете императора, при куче народу. Мда… «Учитесь властвовать собой», как завещал великий поэт.

Я опустила голову, делая вид, что говорила не я.

— Йола, на сегодня заканчиваем. Едем в мое поместье.

Я только кивнула.

Дерек Ват Йет сразу же понял, что со мной что-то не так. Он вывел меня из кабинета, пообещав прийти позже. На мои глаза наворачивались слезы, голова гудела от обилия гнусной, жестокой информации, тьма холодила сердце, шептала что-то неразборчиво и благодарно, а потом и вовсе перешла на какой-то древний мелодичный язык. Она вдруг запела что-то грустно, и от ее песни у меня закружилась голова. Я бы упала, если бы Дерек не поймал меня. Он схватил меня за плечи, удерживая в вертикальном положении. Его руки были горячими и, пожалуй, ободряющими.