В последние минут пятнадцать я думала исключительно о литературных персонажах — Анна Каренина, Наташа из «Жития одной бабы», Аксинья из «Тихого Дона»… Несчастные судьбы этих женщин, видимо, были для тьмы поводом проснуться.

— Привет, — сказала я в ответ. Очень осторожно и нежно.

Тьма замолчала, а я продолжила обращение.

— Никого не надо убивать, все их обидчики давно мертвы. Ты кто? Ты тьма?

Ответный шепот был неразличимым, едва уловимым, но очень. удивленным? Я ощутила его недоумение на излете, почти краем сознания, шестым чувством.

— Ты не убивай никого, пожалуйста, — мягко продолжила я обрабатывать свою личную шизофрению. Тьма отреагировала, и я поняла, что она недовольна моими словами.

— Ты просто усыпи, а я убью сама, — попробовала я другой подход.

«Не убьеш-шь, ты слабая».

Я аж вздрогнула. Такими чистыми, четкими были эти слова.

— Кто ты? — быстро спросила я.

«Твоя благодать», — ответили мне, и я едва не поперхнулась.

— Если ты благодать, зачем мучаешь меня и заставляешь страдать? Почему ты меня убиваешь? У меня болит сердце, и оно может разорваться.

Тишина. Полная. Ни шепотка, ни ощущения присутствия. А потом удивленное, даже изумленное:

«Страдать?! Я спасаю! Я помогаю!»

Я скривилась. Тьма вырвалась наружу и повисла облаком над моим телом. Застучало сердце, в груди привычно заболело. Тьма сконцентрировалась у моего лица, собираясь в почти осязаемую фигуру, и рванулась в мое тело так, что я ощутила это как сильнейшие удары в грудь и в висок. А потом что-то случилось. Что-то сместилось в моей голове, и я погрузилась в непроходящий адовый кошмар.

***

Это был не сон, но и явью то состояние, в котором я пребывала, было назвать нельзя. Я видела все — все, что делала тьма. Видела разрушенные города, горящие дома, мертвых людей. Их было так много! Женщины, мужчины, старики… Хрипящие, испуганные, умирающие и уже умершие от тьмы, которая бесцеремонно крутилась рядом. За что? За все, что казалось тьме посягательством на жизнь и здоровье своего носителя.

Мне не хотелось смотреть, но тьма не давала мне передышки, кидая в разные времена, эпохи, города и страны чужого мира, откровенно и без прикрас показывая, как она понимает справедливость. А понимала она ее сильно, гипертрофированно. Для нее не было полутонов. Ребенок, кинувший камень в собаку той, кем владела тьма, сломал ногу. Пьяный молодчик, толкнув плачущую девушку плечом, упал и больше не встал. Купец, отказавший старушке в помощи, наблюдал со слезами на глазах, как горит его лавка.

Их было так много, что я уже не запоминала лиц, поступков. Они сменялись, но везде были кровь, боль, жестокость, насилие. От увиденного меня уже физически тошнило, в голову впивалась боль — у каждого человека есть свой предел, и мой организм отказывался справляться.