Слышу приближающиеся шаги подруги, понимаю, что надо прекратить пялиться на своего опекуна, и не могу. Но герцог уже и сам отводит глаза, шагает к племяннице, обнимает её, целует в макушку, потом здоровается и обнимается с сестрой, а я некоторое время так и стою, застыв истуканом, пытаясь усмирить собственные чувства и убедить себя, что Севастьен вовсе не смотрел на мои губы. Поэтому мне совершенно незачем так краснеть.

Но, в конце концов, и мне приходится обернуться. И почти сразу я натыкаюсь на внимательный взгляд леди Виттории. Ой-ой-ой. Не надо на меня так смотреть.

Всё в порядке. Я просто рада видеть своего опекуна. Ничего больше. Улыбаюсь беззаботно и иду к столу. Праздничный ужин продолжается и теперь он по-настоящему приносит мне удовольствие."

"А ночью я очень долго не могу уснуть. В голове то и дело всплывают эти драгоценные мгновения, когда он держал меня в своих руках, когда смотрел на меня так по-новому, словно… словно увидел наконец. Неужели мне не показалось? Губы горят, и в теле просыпается странное томление. Люблю. Это чувство острое и пронзительное, на грани боли и чувства полёта, напитанное моими надеждами и страхами.

Кажется, что я полюбила его ещё с первого взгляда, или по крайней мере с того момента, как увидела с корзиной булочек, вот только была ещё слишком ребёнком, чтобы это понять. Только чувствовала, как сильно мне хочется быть рядом с ним. А потом пошли годы совместной жизни, где он стал всем для меня — строгим наставником, чутким опекуном, другом, готовым не только всегда выслушать и поддержать, но и порой принять участие в моей очередной авантюре, чтобы потом вместе посмеяться.

Свою любовь я осознала лишь тогда, когда в нашем доме однажды внезапно появились родители лорда Гиерно.

Мне тогда было двенадцать. И дело было вовсе не в них, а в парочке леди, которых старый герцог и его супруга, притащили с собой. Эти манерные дамочки то и дело стреляли кокетливыми взглядами в моего лорда, смотрели так, словно он лакомство какое-то, постоянно норовя повиснуть на его локтях, как перезрелые груши, ещё и свои убогие декольте пытались демонстрировать. Фу-у, как они меня выбесили, в общем. Я, впрочем, тоже на гостий хорошего впечатления не произвела. С родителями Севастьена мы уже были знакомы, они не то чтобы одобряли его решение об опекунстве, скорее не считали нужным вмешиваться со своим мнением по столь незначительному вопросу. А вот эти девицы мной очень даже заинтересовались. И в глаза лорду улыбались, какой он благородный, какое у него доброе сердце, что он бродяжку приютил, и мне пели, как бедной девочке повезло, а между собой шушукались и поглядывали на меня с плохо скрытым пренебрежением и даже брезгливостью.