Мы вышли на улицу и захлопнули дверь, отрезав от нас поток не самых приятных слов в мой адрес.

Мой деверь поставил передо мной кофе и наггетсы с сырным соусом.

Сейчас, утром, особенно сильным было с одной стороны сходство братьев, с другой — отличие. Богдан никогда не готовил и не носил для меня завтрак.

Он обычно приходил, садился за стол, ел, вставал и уходил. Его не заботило то, как я себя чувствую, могу ли я подать ему обед или мне нехорошо, и ему придется самому о себе позаботиться. Такой вопрос даже не стоял. Отчасти, я сама виновата в этой ситуации. Именно я вот так замкнула на себе все хозяйство. На кухне мой муж даже ориентироваться не мог. Не знал, где какая посуда: ложки, вилки, чашки. Только его стакан, из которого он воду пил всегда стоял на столе у кувшина с водой.

И мне нравилось быть хозяюшкой, которая сервирует стол, накрывает, угощает, потом все убирает, посуду моет. Да, я даже посудомойку редко использовала — ну и куда мне было маникюры разводить?

И я ведь искренне верила, что это нормально, что так и должно быть, все так живут, и что моего мужа все устраивает!

Дура.

Просто голубая дура… Наивная до нельзя.

Господи, да та же Анфиса, какой бы стервой она ни оказалась, говорила мне не раз и не два, что надо задуматься о своей внешности! Не борщами и пирогами едиными мужики сыты! Почему я её не послушала? Может быть, не было бы сейчас так мучительно больно.

— Надя, о чем задумалась? Ешь давай. — Ренат с аппетитом уплетал свой завтрак в кафе фаст-фуда. Почему-то нам захотелось сбежать от всей это чопорности, надменности и ресторанной еды и спрятаться от всех тут, на островке простой и вредной еды. За окном мело, снежинки кружились и опадали, а нам было тепло здесь, в кафе.

Отвечать я не стала, отпила ещё немного принесённого мне Ренатом капучино. Это единственное, что вообще сейчас лезло в меня от нервов. Потом всё же решилась взять один из наггетсов, окунула его в соус и откусила.

Ну ничего. Обратно не полезло, жить можно.

Интересно, где они купили такие классные панировочные сухари?

Надо бы спросить у менеджера заведения, потом приготовлю Богдаше такие дома…

Я несколько раз сморгнула непрошенные слёзы, которые тут же начали накатывать.

Я опять забылась и рассуждаю внутри себя так, словно мы всё ещё вместе.

Снова боль стиснула грудь словно путами, до крови, оставляя ссадины.

Дышать стало тяжело, будто меня бетонной плитой придавило.

Акстись, Надежда!

Какой уж он теперь Богдаша?

Чужой он тебе совсем, не твой.

Никому больше твои чёртовы наггетсы с чёртовыми панировочными сухарями больше не нужны!

— Ты чего, Надь? — заметил Ренат мою молчаливую истерику и дёргания.

Я промокнула глаза салфеткой.

Я не буду плакать из-за тебя, сволочь. Больше не буду.