Оба они знали эту женщину — это была дочь вдовца-академика, незамужняя тридцатипятилетняя Наташа, неизменная помощница и хозяйка при гениальном отце.

— Здравствуйте, Борис, — быстро и холодно сказала она. — Напрасно приехали.

Отца нет, я не знаю, где он и когда будет.

— Его нет или не велено принимать? — светская улыбка тронула губы Лапичева.

Помимо быстрого, цепкого ума, природа не обидела его ни ростом, ни статью, ни благородством черт.

— Какая разница? — пожала она плечами. — В конце концов, отец просто старый, уставший человек. Наверное, он заслужил право хотя бы на личную свободу и покой.

Или что-то случилось?

— Случилось… — сказал Борис и показал глазами на автомобиль. — Я привез Германа Григорьевича. Он приехал просто поговорить. Не как член кабинета, а как старый знакомый. После того, что случилось в «Апогее», он просто не решается беспокоить старика. В общем, все в руках ваших… — Ну ладно, сейчас узнаю, — нахмурилась она и ушла, а пес остался у калитки, сердито поглядывая на пришельца."

"На крыльце террасы долго никого не было, но, наконец, появился сам Черемисин. И через несколько минут «Волга» въехала на участок и остановилась, обогнув дачу по периметру.

Вице-премьеру было решительно ни к чему, чтобы кто-нибудь узнал, что он здесь. А еще через несколько минут они уже сидели с Черемисиным наедине в плетеных соломенных креслах.

— Уговаривать явились… — понимающе кивнул академик.

— Дорогой Андрей Терентьевич, — сказал Клоков, — мне все надоело не меньше, чем вам. И как мне хочется повторить то, что сделали вы, — плюнуть на все и уйти.

Как мы ждали все этой правды, этой свободы. И к чему пришли?

— Вы приехали сообщить мне эти новости? — усмехнулся ученый.

 — Вы же по табели о рангах то ли пятая, то ли шестая фигура в стране. Так что вы плачетесь, на что сетуете? У вас же все козыри на руках. Говорят, вы имеете на него влияние. Так подсуетитесь, черт возьми, повлияйте!

— Он теперь слушает других людей, сегодня уже не восемьдесят девятый… — Вам сейчас… сколько?

— Пятьдесят два, — сказал Клоков.

— А мне семьдесят. Но такой циничной, хамской расправы над наукой не допустил бы ни Хрущев, ни Ленька, никто… А уж Сталин пустил бы вас всех за такое правление на шашлык, и был бы прав.

Так что говорить мне с вами решительно не о чем.

— Так что же, — грустно улыбнулся Клоков, — аудиенция окончена, поворачивать оглобли?

— Как вам будет угодно, — сказал академик и отвернулся к окну. — Я вас не приглашал.

Клоков понял: умный иезуит Лапичев все рассчитал точно. Не прилагая усилий, что называется, и пальцем не пошевелив, дали вспыльчивому старику выпустить первый пар. Теперь можно было потихоньку приступать к делу.

— Я бы уехал, — сказал Клоков.