— Где она теперь?

— Вас волнует судьба этой холопки? — тихо спросила панночка. — Вас, потомственного аристократа?

Владислав Владимирович сжал кулаки. Дотянуться бы до тонкой шеи, хрупкой, как стебелек цветка…

Он знал, что не посмеет.

Панночка поднялась (телогрейка упала на пол). Сделав несколько шагов, остановилась перед учителем. Положила ему руки на плечи.

— Вы ничего не сможете сделать, Владислав…

У него кружилась голова, с каждой секундой все сильнее.

— Вы ничего не сможете сделать… Зигмунд многому научил меня. Холопы слабы и не свободны… Вы видели, как кирпичом закладывают двери? Видели — изнутри?

Владислав Викторович сделал попытку освободиться — безуспешную.

Густой сладкий запах забивал дыхание. Руки висели вдоль тела, как ватные.

— Зигмунд знал все. И все предвидел… Я любила его, Владислав, как никогда не полюбила бы вас. Зигмунд учил меня жизни — и учил меня смерти… Я принадлежала ему и принадлежу теперь. Они… они выследили нас… Это было ужасно, ужасно — когда света становится все меньше… Когда кирпич ложится за кирпичом… И вот наступает полная тьма… Но Зигмунд не умер. Он никогда не умирает.

Это он привел вас на место бывшего родового поместья… Он сделал так, чтобы орхидея проросла… И вот я вырвалась вслед за ней. Да, на чужих костях… Все в мире растет на чужих костях… Всегда…

Она провела ладонью перед его лицом. Он понял, что сейчас потеряет сознание.

— Холопы повинуются, — тихо продолжала панночка, — когда говоришь с ними на языке приказа… И вы забудете все, что я вам сказала. И вернетесь в свою жалкую школу, и навсегда…

Сквозь муть, опутывавшую его разум и его тело, учитель физики увидел вдруг классный журнал на столе в учительской.

«Сентябрь, второе. Тема урока — семейство крестоцветные… растение сурепка…»

Округлый, мягкий, очень разборчивый почерк. Точно такой же, как на погибших письмах из замурованного флигеля: «Боже… будет… когда…»

И тогда он рванулся. Сбросил руки панночки с плеч. Секунда — и они оказались у него на горле. Потемнело в глазах…

Зазвенело стекло, полоснуло болью по руке, привело в сознание. Владислав Викторович оторвал чужие руки от горла, кинулся вперед, схватился за «псевдобульбу» — утолщенный стебель орхидеи…

— Не смей! Не смей! Быдло!

Визг, не имеющий ничего общего с человеческим.

Холодные пальцы вцепились теперь уже в лицо, в глаза, в щеки…

Он закричал — не то от боли, не то от отвращения — и упал, продолжая сжимать в кулаке влажную мякоть растения.

— Та шо ж це! Та шо ж це! — причитала мать Ганны, ворвавшаяся в оранжерею и кинувшаяся первым делом к дочери. — Ганнуся! Ганнуся!

Владислав Викторович огляделся, как слепой. Весь пол был усыпан осколками стеклянного колпака. По руке бежал, скапывал на пол теплый ручеек.