Вытирал злые слезы и шептал о том, что Лена ничего этого не заслужила, и мать у неё должна была быть другой.

Я такого дерьма натворил, что нельзя это описать нормальными словами.

Я выжег дотла всю жизнь свою, детей и жены, маленького ребёнка.

Стоял на этом пепелище, оглядывался по сторонам и только волки выли где-то вдалеке.

Я знал, что у Алёны был роман с этим малолетним засранцем. Я считал, что это правильно.

Ревность душила такая лютая, что хотелось в какой-то момент найти, приехать и забрать Алёну обратно. Ну она же не мешок картошки, правильно? Поэтому все мои желания были слепы, глухи и напрочь лишены основания."

"А Леночка росла. Радовала крёстных мать с отцом, которых я все-таки уговорил переехать к нам. И как сама тётя Рита говорила ‚ что это было самым лучшим решением. Она любила Лену всем сердцем. А в свои четыре года Леночка подходила ко мне, дёргала за штанину и хмуря бровки, произносила:

— Паапаа к лёле веди.

Они так и жили на этаж выше и поэтому Леночка прекрасно знала, что надо только попросить. Я оказывается, так многого не видел, пока росла Зина и Гордей. Я так многого не замечал.

Тяжесть и боль с каждым прожитым днём все сильнее давили на душу.

Я был словно заперт в каком-то пространстве, из которого не мог выбраться.

Это наказание, это вина.

закономерно пришло дебильное чувство фаталиста — ничего уже не исправить.

Я успокоился.

Я принял с честью свои ошибки.

Леночку я не считала ошибкой.

Это уже моя кровь. Мой ребёнок. Ненужное дитя, в котором сейчас была сосредоточена вся моя жизнь. Если бы с ней что-то случилось, тогда бы чертов сейф в кабинете оказался открытым, а на стекле за письменным столом были бы алые кляксы.

Это мой закономерный итог.

Вся моя жизнь сосредоточена теперь была вокруг ребёнка. Я только за это держался, потому что ничего другого мне уже не оставалось. А если честно и не хотелось. Я врал, когда говорил ‚ что не хотелось, потому что мне хотелось обратно в мою семью. Новой семьи мне не нужно было. Мне не нужна была ни женщина, ни подруга, ни любовница. Каждый творец своего счастья и несчастья как выяснилось тоже.

Поставив бокал с шампанским на край столика, я медленно двинулся в толпу гостей.

Родители Дани поздравляли Зину, лохматили волосы Митьке. Он улыбался щурился и был безумно похож на Гордея. Такой же шебутной, подвижный. Я улыбался и шёл сквозь толпу за золотом волос.

Знал ‚ что оттолкнёт и не заговорит даже, но все равно шёл.

И нашёл её на маленьком открытом балкончике. Алёна опиралась ладонями о перила, рассматривала цветущий сад.

— Привет. — Тихо сказал я, тяжело вздохнув.

Алёна вздрогнула, обернулась ко мне. В глазах невысказанный вопрос, а на губах мягкая грустная улыбка.