Я вышел из палаты и понял, что меня качает, пол перед глазами сворачивался в тугую спираль и бликовал разными оттенками радуги.

Я схватился за стену, постарался выровнять дыхание, заведующий подошёл ко мне, положил ладонь на плечо.

— Что вы надумали?

— Веди обратно. — Произнёс я понимая, что души у меня нет, я её продолбал.

Любви у меня нет, я её предал.

Так надо хотя бы оставить хоть что-то.

Хоть честь.

— Пусти внутрь, — шепнул я, когда мы снова оказались в крыле для грудничков.

Дверь палаты медленно отворилась.

Я аккуратно пройдя по проходу, становился напротив кувеза.

Маленькая. И шапочка набекрень.

Я наклонился. Задержал дыхание.

Протянул указательный палец к малютке.

Прикрыл глаза, которые жгло от слез.

— Привет, Леночка. Привет, моя Елена.

62.

Алёна.

Пылинки танцевали над полом в рассветных лучах солнца

Я лежала на боку, смотрела на блики и ловила ресницами солнечных зайчиков.

Когда-то, давным давно, наверное, в прошлой жизни в таком же свете рассветного солнца Альберт кружил меня и заставлял вставать кончиками пальцев себе на ноги, потому что вдруг я замёрзну, он подхватывал меня за талию, приподнимал над полом и кружил.

— Мы такие счастливые. Аленка, Алёнушка! — смеялся он хрипло, тыкался носом мне в волосы. — Алёнушка моя.

Я помнила, сколько всего видели стены той самой квартиры, где лежал старый паркет ёлочкой. Промасленный такой, хороший, лаком покрытый. И на нём тоже играли в догонялки солнечные зайчики. Останавливались у меня на босых ногах, грея.

Я тогда верила Альберту.

Мы действительно были самыми счастливыми:

Я лежала на кровати под тонким одеялом, которое сжимала на груди.

Солнце в глазах. Солнце на ресницах. Солнце на губах.

Грело.

А внутри была пустота и холод. Разбитые осколки души лежали в самых потаённых частях меня.

С кухни тянуло горьковатым ароматом кофе и, по моему, чем-то вроде ликера Амаретто.

И не было штор в этой квартире.

А окна в пол.

А в самом центре большая двустворчатая балконная дверь.

Я лежала на самом краю кровати, слышала его голос.

— Алёнка, мы такие счастливые.

И хотелось закрыть глаза и больше ничего не видеть, остаться в той бредовой реальности, где я была так счастлива с ним.

Где танцы на холодном паркете в лучах солнечного света заставляли сердце трепетать и отчаянно быстро биться.

Не хотелось никакой реальности, не хотелось криков телефона, шорохов, звуков проезжающих машин."

"На самом деле это безумно сложно казаться живой, когда все внутри истлело.

И будь у меня поменьше любви или, наоборот, побольше, может быть, можно было что-то изменить. Я рассуждала так, что прощают либо те, кто очень сильно любит, настолько, что жизнь без этого предателя не мила, либо прощают те, кто о любви читал лишь только в сказках. Слышала её о ней в легендах.