Все, как понял Фарамунд, местные франки, что живут в городе, служат римлянам, платят им подати, но не уходят, как поступили бы настоящие вольные франки, а просто требуют от своих хозяев все больше и больше жратвы, вина, развлечений, свобод...

Ровная стена легионеров надвигалась, кое-где соприкоснулись с толпой, оттеснили. Фарамунд с дрожью в теле смотрел в узкую щель между квадратными щитами и металлическими шлемами. Глаза легионеров смотрели в него холодно и равнодушно, как глаза ящерицы или большой рыбы.

Он выставил щит, круглый, деревянный. Легионер сделал шаг вперед, а с ним и вся стена щитов, Фарамунд ощутил толчок, который отбросил назад с такой неодолимой силой, что едва не опрокинулся на спину: на его щит давила вся стена сцепленных краями щитов легиона!

Римлянин жал щитом, умело перенося вес тела на правую ногу, но равновесия не терял.

Он знает, а теперь видел и Фарамунд, что пока строй един, то с самим легионером ничего не случится. Если же нажать так, что каким-то чудом заставить легионера отступить на шаг, то сосед легионера справа молча сунет лезвием в левый бок, этот так же молча переступит через труп тупого варвара, и стена двинется дальше.

Вот почему эти железные легионы прошли победным шагом по всем землям и народам! Они даже не вступили в бой, здесь ведь свои горожане, просто идут, а вся огромная толпа, где народу впятеро больше, бессильно пятится! Рядом с ним натужно сопит и отступает шаг за шагом могучий, как бык, Громыхало, кто бы его заставил попятиться! — с другого плеча слышится кряхтение другого местного франка, явно кузнец, весь пропах дымом и запахом железа, он покраснел, как вареный рак, напрягся, но его ноги скользят по ровному камню, а железная лавина наступает без всяких усилий.

Это монолит, монолит из одинаковых железных брусков, слитых воедино, а они, которые отступают... даже если каждый по одиночке что-то да стоит, то, что они рядом с настоящей армией?

Они выдавливают толпу к городским воротам, понял он. Боятся проливать кровь, чтобы не разъярить толпу еще больше. Судя по крикам, префект пообещал какие-то уступки, снижение налогов. Врет, конечно, не в его власти снижать налоги.

Громыхало хрипел, шея стала угрожающе багровой, жилы страшно вздулись.

Он упирался так, словно от его усилий зависела судьба всех франков на свете. Стена легионеров почти не замедлила шаг, шагала медленно, мерно, но Фарамунд уже чувствовал спиной приближение городской стены.

— Хватит, — прохрипел он. — Громыхало!.. Хватит! Это не наше дело.

Громыхало налегал всем весом на щит, с той стороны на щит давил закованный в блестящие латы легионер. Не такой огромный, как Громыхало, но его щит справа и слева был сцеплен краями с такими же щитами таких же одинаковых легионеров.