Последний в голове своей расстояний от одной части до другой не мерил, скорость поезда в расчет не брал; «подшил» документы к личному делу Литвинова, и дело с концом.

— Тут вот какая история, — тяжело и со вздохом произнес Шаров. — По идее, Литвинов не должен был встать во главе группы.

— Вот как? Почему, интересно?

— Я, как командир роты, должен был подвергнуть его дисциплинарному взысканию за опоздание в расположение части на трое суток. Хотя по документам...

Полковник слушал капитана и, кивая головой, делал пометки на листе бумаги, иногда задавал короткие вопросы.

И, как сам капитан недавно, не мог отделаться от неприятного чувства. То ли работа такая, то ли еще что-то, но Артемову казалось, что ротный буквально сдает своего подчиненного. Тогда должна быть причина. По какой причине сдают кого-то? Чаще всего для того, чтобы самому остаться в стороне. Применимо ли это к капитану Шарову, сколько-нибудь точно сказать нельзя. Лишь привести обоснования: капитан сдавал подчиненного, чтобы не отвечать за свою халатность, допущенную по отношению к Литвинову, за укрывательство.

— Интересовались адресом его попутчика? — Артемов, ведя протокол, машинально перешел на иную форму общения.

 — Так, хорошо... Как его полное имя, говорите?.. Игорь Батерский. Отлично... Вы часто бываете в Самаре?

— Я родился и вырос в Куйбышеве.

— Где?.. А, ну да, конечно. Я сам до сих пор называю Питер Ленинградом. Дом номер 29 по улице Гагарина — это какой район?

— Железнодорожный.

— Это точно?

— Абсолютно. Я даже знаю, как зовут военкома.

— Откуда, интересно?

— Запрашивал медицинскую карту на курсанта, которой не оказалось в деле. Полковник Ляшников Геннадий Алексеевич.

— Хорошо... А поезд «Орск — Москва», да?.. Какой вагон? Хорошо, я сам узнаю..."

"Собственно, Михаил Васильевич в это время отчасти сбрасывал с себя личину проверяющего, и все его слова о докладе генералу армии — от лукавого. Ему откровенно не понравилась «история с предписанием», но еще больше болевой прием, зависимый от времени, которым капитан клал своего подчиненного на обе лопатки.

— Ничего страшного, — приговаривал он, втягивая капитана в открытую игру. Путался сам, но больше путал ротного. — Проверим — отпустим, — улыбнулся он над исписанным листом бумаги.

Когда за капитаном закрылась дверь, Артемов, приспустив очки на кончик носа, долго поверх оправы смотрел на нее, обитую черным потрескавшимся кожзаменителем. Оказалось, что такой привычкой обладают оба собеседника. Конечно, он не надеялся, что ротный вернется: просто так — вдогонку, вслед — думать было намного острее, что ли. Мысли проникали глубоко, принимая самые разнообразные формы — от расположения до антипатии, от подозрений и той же благосклонности до легкой формы враждебности.