Он слушал капитана, который отчего-то начал не со старшего по званию Седова, а с Литвинова, новичка — дважды новичка, если говорить словами самого полковника. Слушал и не мог не заметить нахмуренного лба собеседника, словно разговор о Литвинове был для него неприятен. С одной стороны, Шаров расслабился от немного доверительного тона полковника, точнее, должен был расслабиться, что отчасти проявилось на его лице, но снова изменило его, когда капитан, словно нехотя, выжимал из себя сухие слова из характеристики на сержанта и в мыслях как бы уходил в себя.

Может, оттого, что этот разговор вообще был неприятен капитану? И Артемов сделал профессиональную сбивку, спросив что-то о 20-летнем заместителе командира группы Олеге Моисееве по кличке Голубец. Морщины на лице ротного тут же разгладились, речь стала обычной, а не слегка замедленной, когда капитан словно взвешивал слова. И снова вопрос «на засыпку», про Литвинова. И опять морщины, возвращение в заторможенное состояние, опять трудная работа для голосовых связок.

Артемов не считал себя идеалом, но был хорошим оперативником и прекрасным физиономистом; порой цеплялся не за слова, а за жесты, мимику, окраску в голосе.

Сейчас он не «мелочился», в этом деле для него мелочей не существовало. А точнее, наоборот: по мелочам, по крупицам составить общую картину, а потом раскладывать ее на мазки, снимать фальшивые слои, искать скрытые подписи.

У Шарова на душе действительно было неспокойно. Он не видел перед собой человека, с которым мог бы поделиться своими сомнениями. Полковник Артемов для него больше чем сбуза: он зацепится за первые же подозрения и приклеит их в своем отчете к «рытью траншей и валке леса для блиндажей».

И всё же... Как ни скрывал Артемов истинного состояния, от капитана не ускользнула ни его «профессиональная сбивка» на Голубца, ни явная заинтересованность личным составом обеих групп спецназа. Ему показалось, что именно интерес к рядовым бойцам и есть главная цель этого полковника. Тогда выходит, эскорт, многочисленная «комиссарская» комиссия в кожанках — мишура? Антураж, что ли?

Напряженный Шаров не собирался подыгрывать полковнику; хотел ли он освободить душу не от подозрений, но от неудовлетворенности, под которой крылось явное укрывательство? Что ни говори, а он укрывал то ли проступок сержанта Литвинова, то ли его самого, что было, наверное, одно и то же.

Ему влетит по первое число, если о фокусах с предписанием, выданным Литвинову в штабе, первым узнает Артемов. Было бы в сто раз легче, если бы рядом находился кто-то из начальства — зам по воспитательной работе Мытник, начальник особого отдела штаба Тимашев или начальник строевой части Сидоркин.