Когда среди личных вещей старшего сержанта Мельникова был обнаружен дневник неизвестного автора, чьи высказывания позаимствовал в интервью Игорь, я заподозрил его, — я искал «крота», продавшегося чеченцам и проходящего службу в учебном центре спецназа.

Артемов рассказывал, а Мельников внимательно слушал его и, казалось, не удивился ни преступлению, которое совершил Батерский, ни его классическому внедрению в часть, ни узкому кругу подозреваемых лиц, в котором, как в клетке, метался сжатый со всех сторон дефицитом времени и непростыми обстоятельствами этого дела полковник ГРУ.

Да, непростое дело досталось Артемову, тем не менее оно было близко к завершению. Пора прощания с учебным центром для полковника еще не настала, пройдет еще несколько дней в нелицеприятных беседах, запросах и ответах. Сюда с минуты на минуту нагрянет еще одна, возможно, межведомственная комиссия, и оперативно-следственная группа полковника Артемова если не вольется в ее авторитетно-вальяжный коллектив, то станет по правую руку от нее.

Еще час назад Михаил Васильевич, стоя на крыльце штаба и глубоко затягиваясь сигаретой, подумал, что, пожалуй, самый трудный и напряженный день в его жизни подходил к концу. Солнце словно остановило свою широкую поступь по небосклону: багряная полоса, протянувшаяся с юга на запад, застыла, припорошенная снизу и сверху рваными клочьями кроваво-серых облаков, погоняемых рассерженным норд-остом.

Артемов пытался проанализировать свою работу, выявить ошибки, дабы впредь не допустить их. Однако объем работы, проделанной им, не оставил в гудящей голова места для анализа. Лишь общие оценки по статьям, пунктам, параграфам: здесь сработал на «хорошо», здесь на троечку, тут высший балл, там неуд.

Он не ощущал себя в качестве статиста, не предугадывал ход событий, не держал их под контролем, не отдавал приказы, но прошел трудный путь. Он возглавлял оперативно-следственную группу, а не командный пункт. Жалел лишь об одном: что не оказался в центре подготовки спецназа на сутки раньше.

Пройдет несколько часов, и думы Артемова потекут, польются в драматическом ключе. Он подумает о том, что своей рукой он вписывал события, происходившие в десятках километров от него, в призрачный вахтенный журнал. Стали ли они интереснее в его изложении — так прямо сказать нельзя. Назвать себя сказочником в разыгравшейся кровавой драме — ему не захочется. Он — их часть, и ему от этого никуда не деться. Он найдет более или менее точное определение своей роли: проводник. Он был проводником, пропуская через себя и корчась в судорогах, всё напряжение этих трагических часов.

— Не беспокойтесь за Игоря, — закончил Артемов, цитируя Кондратова: — Прапорщику Седову опыта не занимать.