В такие минуты хорошо бы иметь что-либо еще кроме негодования и ощущения собственной правоты. Например, пистолет или гранату. Или, на худой конец, кастет, желательно с шипами… Но материального подкрепления чувствам у меня, к сожалению, нет. А четверка «беженцев» обступает меня полукругом, от них исходит ощущаемый запах крепкого пота и животной угрозы. Крепкие коренастые фигуры, короткие ноги, за счет этого низкий центр тяжести – недаром выходцы с Кавказа добиваются больших успехов в борьбе. Ну, бороться мы с ними не будем… Я вдруг вспоминаю разваливающееся, скрепленное железными скобами здание на ростовском стадионе «Трудовые резервы».

Там Анатолий Тимофеевич Черняев учил меня боксу…

«Здорово, земляки!» – как вежливый человек, мысленно здороваюсь я и, не переставая улыбаться, вскользь бью по подбородку того, кто держит руку за спиной. Движение выглядит обманчиво-легким, но для нокаута не нужен полутонный удар тяжеловеса: достаточно всего тридцатикилограммового щелчка. Но резкого и точного – как раз посередине, тогда наступает мгновенное сотрясение мозга. Я все выполнил правильно: орангутанг упал, причем не назад – от силы удара, а вперед, что является признаком классического нокаута.

Об асфальт звякнул нож, и я мгновенно отбросил его ногой подальше. Значит, я не ошибся – это и есть тот самый Магомед, который должен был меня «валыть».

– Месье, это недоразумение, давайте разойдемся по-хорошему, – растерянно улыбаясь, говорит глупый Зигфрид, явно не понимая, на каких крутых парней он налетел.

В ответ слышатся вопли ярости:

– Я твой мама…

– Голову отрэжу!

– Я тэбя бэз соли съем…

Они набрасываются с трех сторон, отчаянно молотя кулаками прохладный, насыщенный кислородом и морскими ионами воздух, будто взбивают привычный коктейль насилия, увечий и смерти…

Я отпрыгиваю назад, приседаю, уворачиваюсь, ухожу с линии атаки, сталкивая их друг с другом… Это вынужденная гуманность.

Можно было использовать арсенал, которому меня учили в «сотой школе»[10]: ударить одного в коленную чашечку и сломать ногу, второму перебить гортань, а третьему выбить глаз, но тогда не обойдется без полицейского расследования… Хотя гуманность, как известно, ни к чему хорошему не приводит – долго против трех разъяренных орангутангов я не выстою…

Улучив момент, столь же деликатно сбиваю с ног второго.

Но третий прыгнул мне на спину, а четвертый упал в ноги, дернул под колени, повалил, навалился, нашаривая горло. Дело принимало скверный оборот. Девушки визжали, хваленая французская полиция не появлялась, хотя сейчас ее противные сигналы «уа-уа-уа!» показались бы мне райской музыкой."

"И тут налетел смерч! Торнадо по имени Алекс.