Кевин совершенно спокойно наблюдал за шевелящейся темной массой, из которой время от времени показывались щупальца с присосками или шипами, какие-то липкие ложноножки, длинные жабьи языки, кривые пасти с гнилыми зубами цвета дерьма. Трудно было понять, где у монстра туловище, где голова, где конечности – все перемешалось и находилось в постоянном движении. То в одном, то в другом месте раскрывалась дыра, оказывающаяся голодным слюнявым ртом, вдруг превращающимся в сжимающийся сфинктер. Несколько раз из подобных отверстий высовывались отростки, на конце которых открывался глаз.

Почти человеческий, то голубой, то желтый, как местные луны. А однажды полностью белый, совсем без зрачка и роговицы. И каждый раз, когда глаз пялился на Кевина, тот ощущал попытку внедрения в сознание. К счастью, лорд уже подготовился к таким сюрпризам, потому не испытывал ничего, кроме легкого дискомфорта.

Однажды мелькнула мысль, а не приоткрыть ли слегка сознание. Ведь можно дать ограниченный доступ и попытаться установить контакт с чудовищем. Но Кевин отогнал такую идею прочь, как только увидел, что монстр вытворяет с другими пленниками.

Это были его подданные. Те самые военнопленные, которых Кевин встретил по дороге сюда. Покорно ожидавшие своей участи под охраной здоровенных негроидов. Люди, узнавшие своего лорда и, возможно, воспылавшие надеждой. Ведь, если Кевин Изумрудный жив, он наверняка что-то придумает, найдет выход из ситуации.

Они входили по одному, иногда по двое – если кто-то был настолько ранен, что другому приходилось поддерживать товарища. А дальше всегда происходило одно и то же – из глубин черной массы высовывался отросток с жутким, не моргающим глазом – и пленник сам, словно сомнамбула, шёл к чудовищу.

Ложился в объятия шевелящейся амебы, погружаясь словно в мягкую перину, и просто исчезал. Было это пожирание или что-то другое, Кевин так и не понял. Лишь констатировал, насколько полезная штука нейросап – без него наверняка пришлось бы разделить судьбу своих несчастных подданных.

Почему же он не пытался спасти людей? Ведь Кевин не отличался жестокостью или циничным безразличием. Он испытывал сожаление и сочувствие, не оставался равнодушным. Однако в первую очередь был искателем и подчинялся Уставу.

А там четко прописано, что жизнь аборигена не настолько драгоценна, чтобы рисковать жизнью искателя. Спасать любой ценой разрешалось лишь своих, но никакой абориген не может считаться своим. Даже тот, с которым делишь супружеское ложе или тот, кто безраздельно предан и готов отдать за тебя жизнь. Он местный, а значит не свой. Это аксиома.

Во-вторых, не до конца понимая ситуацию, не обладая информацией о противнике, как можно победить? Тут вполне вероятен выбор между гибелью и бегством.