Плотину моей хваленной выдержки прорывает, и я вываливаю на Катю все, что наболело, теперь уже в мельчайших подробностях. Все, что творится на душе. Потому что не могу так больше, потому что невозможно противиться собственным желаниям, собственным чувствам. Год, я целый год в себе их давила. Думало прошло, переболела и вроде стало лучше, вроде забылось. А потом он снова появился, просто ворвался в мою размеренную, такую спокойную жизни, влетел в нее сумасшедшим, неконтролируемым вихрем, разбередив старые, казалось, заросшие раны.

Мальчишка, просто ненормальный, избалованный мальчишка, а я, как идиотка последняя, в его объятьях таю, млею от каждого его прикосновения, от глупого, но такого нежного «Александровна».

— Я дура, Кать, я такая дура, понимаешь, я прогнать его должна была, я… А я позволила, слишком много ему позволила.

Я больше не могу сдерживать слезы, просто даю себе волю, содрогаясь от рыданий. Руки дрожат, в груди противно ноет и столько всего хочется еще сказать, а в горле ком размером с грецкий орех.

— Ксюш, ну почему дура-то? Ты слона из мухи делаешь, солнце.

Ошарашенная ее словами, я даже рыдать прекращаю, молча понимаю голову и устало смотрю на Демину.

— Ну что такого в том, что тебе студентик твой нравится? — она словно издевается.

— Да как что, как что, Катя, ему восемнадцать, ты это понимаешь? Он школьник вчерашний, а я…

— А что ты, Ксюш? Что ты? Молодая, красивая, не дура, хоть и дура.

Она обнимает меня, притягивает к себе, успокаивая.

— Ты не понимаешь, я не могу, у меня дочь и вообще это все… Так нельзя.

— Кто сказал?

— Что?

— Кто сказал, что нельзя, Ксюш?

— Ты меня не слушаешь, Кать, даже если бы я… блин, ну почему так сложно… Его отец, его родители, они никогда не позволят, понимаешь? Никогда! — Срываюсь на крик, понимая, что состояние мое граничит с истерикой, и стараюсь дышать, медленно и глубоко.

— А почему кого-то должно волновать их мнение?

— Ты серьезно? Это его родители, родители, понимаешь? И… — замолкаю ненадолго, — они серьезные люди.

Катя вздыхает, отстраняется, смотри на меня пристально, цепляя взглядом мой. Она молчит, только брови сводит на переносице, а потом встает, проходит к окну, и произносит тихо.

— Вряд ли ты догадываешься, что за человек мой муж.

Я не понимаю, о чем она, просто молчу, давая ей возможность продолжить.

— Никто в этом городе, Ксюша, абсолютно никто даже пальцем без его разрешения не шевельнет.

— Я не… я не понимаю.

— Тебе и не нужно, все что тебе нужно — знать, одно наше слово и они передумают.

— Кто?

— Как кто? Родители твоего ненаглядного, — она поворачивается, спиной опирается на подоконник и скрещивает руки на груди.