И с ней наедине он не опускался ни до неуклюжих объяснений, ни до вороватых объятий, ни до непристойных намёков. И это уважение к себе, к ней, ко всем — подкупало.

Никогда ещё Марина не чувствовала себя так… комфортно?

Нет, это было какое-то ужасное, казённое слово, которое можно было применить разве что к дешёвой квартирке с кондиционером. Жила Марина и в таких. Но с Гомельским ей было не так. Ей было… тихо.

Не вопила пожарной сиреной совесть, не подавала сигналов опасности система «охраны личного пространства», не скрипел зубами грёбаный стыд, не занудствовала даже мораль, вечно стоявшая на страже нравственности и этики.

Было тихо от всех этих голосов в голове, что должны бы звучать: укорять её, стыдить, смущать, дёргать. Одним взглядом он все их гасил.

Было тихо, уютно, светло, безмятежно, как в бабушкином доме, где единственными звуками были тиканье настенных часов да скрип половиц. Тихо и волнующе, как в библиотеке — одном из любимых её мест, когда ведёшь рукой по истёртым корешкам и знаешь, что за каждым из них есть голос, история, целый мир, и он принадлежит тебе одной. Тихо как перед дождём. Как перед рассветом.

Или, когда тонешь.

И Марина уже любила его за эту тишину. За её правильность и неправильность одновременно.

За то, что он сказал: «Я не могу жить без тебя», и она ему поверила.

За то, что самолёт взлетел, а она тонула в Нём. Медленно, блаженно шла ко дну, но не как утопленница, а как русалка. Словно чувствовала, как прорезаются жабры, как отрастает хвост, и как мягкое песчаное дно вот-вот примет её и скроет в водорослях, словно она вернулась домой. Словно родилась русалкой, только забыла это.

Она словно возвращалась к себе, когда, укрывшись мягким пледом и положив голову на подлокотник дивана, смотрела на Него.

А Он точно так же смотрел на неё с дивана напротив и молчал. Словно древний могучий ритуал обмена слюной пробудил в них давно забытую способность говорить без слов. И на этом астральном, телепатическом, эфирном уровне они узнали друг о друге главное: их уже не разделить.

Если она русалка, он отрастит плавники. Если он прольётся дождём, она будет песком, что его впитает. Если станет закрытой дверью — он найдёт ключ.

Их словно вырезали из одной кости. Слепили из одного куска глины.

Выточили из одного камня. Их можно разлучить, но это уже ничего не изменит — они одно целое. Две половинки, что будут ползти, тянуться, стремиться друг к другу до скончания времён, пока вновь не обретут друг друга.

И это знание было настолько же сильным, насколько и молчаливым.

Марина не знала, что он ест на завтрак, как пахнут его волосы под дождём, как он поёт в душе, о чём читает перед сном, какая музыка в его наушниках, но она знала, что готова до конца жизни открывать его для себя.

А ещё слушать его голос.