Собственно, этот запах и был главной причиной, почему она не хотела, чтобы Гомельский за ней шёл. Но кошка и правда, была или дурная, или гадила на зло где попало, а хозяйка старенькая, не замечала. Марина познакомилась со старушкой у подъезда, сразу, как въехала. Потом ходила для неё за лекарствами, иногда покупала продукты и разное, по мелочам. Хорошая оказалась бабулька, не вредная, в отличие от своей кошки.

— Кыс-кыс-кыс, — пошла дальше как по минному полю к кухне Марина. За поворотом стены как раз и стояли поилка и миски. — Мурка! Кыс-кыс-кыс! — снова похрустела она пакетиком с жидким кормом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И только начала выдавливать содержимое в миску, как бешеная кошка с диким мауканьем кинулась откуда-то с антресолей. Если бы Гомельский не стоял над Мариной, наверно, кошка прыгнула бы ей на спину. А если бы сам не успел прикрыться руками, то вцепилась ему в лицо. Но Гомельский отбил её как в бейсбольной подаче. Кошка отлетела к стене, но, кувыркнувшись в воздухе, как все кошки, приземлилась на лапы и присела, готовясь к новому прыжку.

— Ах ты, зараза, — схватился Роман за разодранное когтями запястье и вывернул руку, чтобы посмотреть на кровавые следы.

— Мурка! Брысь! — накрыла её Марина широким веником, что как раз для безопасности стоял рядом и замахала рукой, едва сдерживая смех. — Выходи, выходи! Ром, она же опять прыгнет!

Но Гомельский и не думал ретироваться, когда кошка, яростно сразившись с веником, задрав хвост, унеслась куда-то под кровать.

— А кто защитит тебя, если она кинется снова? — забрал Роман у Марины веник, прощая ей этот смех, и предупреждающе постучал по полу.

— Она не любит гостей, — выложила Марина содержимое ещё одного пакетика, пока Гомельский занял оборону с веником, как вратарь с клюшкой. Досыпала сухой корм. Подлила в поилку воды. А вот лоток злобствующей представительнице кошачьих явно был не по душе, потому что, несмотря на истошную вонь, стоял чистый. — Если ты спросишь меня сейчас, почему я просто не найму укротителя кошек, — покосилась она на Гомельского. — Я натравлю её на тебя.

— Я понял, понял, — дёрнул он рукав окровавленной рубахи, снова осмотрел запястье, а потом оценил не сходящую с Марининого лица улыбку. — Ты всё любишь делать сама.

— Не всё, — снова хмыкнула она, опустив глаза. Было и смешно, что на него напала кошка. И жалко его, всё же кошачьи когти — это больно. — Пойдём, — закончив, пошире открыла Марина дверь. И поспешила её захлопнуть за его спиной. — Я тут только в будни несу вахту, — проворачивала она ключ в замке. — Кормлю эту забияку.