А Марина шла мимо, туда, где ей одной не принесут кормить её девочку, туда, куда после обработки швов она не хотела возвращаться — в свою одинокую пустую палату. Собственно, она и выписалась в тот же день. Просто собралась и ушла, не в силах больше слышать плач чужих детей, не в состоянии вообще никого ни слышать, ни видеть.

И уж слишком много было совпадений в появлении у Гомельских ребёнка. Да что там, даже откровенных несостыковок. Например, как ребёнок, появившийся на свет с помощью кесарева сечения, мог получить на лбу родовые травмы? Или вес три с половиной килограмма у недоношенного ребёнка? Да, ошибка врачей при постановке срока, но не после же нескольких УЗИ.

У Марины было столько вопросов к щебечущей без умолку Елизавете, держащей на руках, возможно, Маринину малышку, но Марина боялась быть слишком любопытной, чтобы не вызвать подозрений, не заставить ту задуматься, не спугнуть.

И она без конца повторяла мысленно: «Только не выдавать желаемое за действительное! Только не быть предвзятой!» Хотя это было очень сложно.

Как и сложно было сказать: хотя бы задумывалась Лиза о том, что дочь не её? Или точно об этом знает, поэтому и не любит.

Но вот в том, что Гомельский любит дочку всей душой и даже не подозревает, что она, может быть, не его, Марина не сомневалась.

И поэтому испытывала к нему смешанные чувства. С одной стороны, ей было искренне его жаль, а с другой — она знала, что будет бороться за своего ребёнка до последнего вздоха, и лучше Гомельскому не стоять у неё на пути.

Но была у этой медали и третья сторона, ребро, гурт с таким сложным узором, что Марина боялась разбираться, что выбито на том ободке.

Но с собой она привыкла быть честной. Это трудно было признать, но, чёрт побери, ей нравился Роман Гомельский независимо от того есть ли у него вообще дети.

Это мучило, что как мартовская кошка, она запала на чужого женатого мужика. Но ещё была надежда, что это мимолётное, временное, пустое, пройдёт, само. Если, конечно, он не будет так настойчив.

— Ваши документы на рассмотрении в финансовом отделе, Роман Евгеньевич, — обошла его Марина и равнодушно взялась за холодную ручку двери. — Я в них ничего не понимаю, поэтому на ваших встречах совершенно бесполезна.

Но, не сомневайтесь, о своём решении аналитики меня известят. Думаете, я могу на него повлиять? — открыла дверь машины. — Нет. Но могу ли я отклонить ваше предложение? Да. Если будете слишком настаивать.

— Думаете, я здесь для этого? — подошёл он вплотную и опёрся на вторую дверь, глядя на Марину сверху вниз.

Ветер шевелил его волосы. Солнце клонилось к закату прямо у него за спиной. А сердце в груди билось так, что казалось, выпрыгнет или разорвётся.