Думали не откачаем, — повторяла она чьи-то слова так, словно видела всё своими глазами. — А ничего, спасли ведь. Живите да радуйтесь. А вы на претензии намекаете.

— Наталья Валентиновна, — тяжело вздохнул Роман, приходя в себя. — Если бы я намекал, то вы бы точно это поняли. А я говорю простым русским языком: я просто хочу знать правду о рождении моей малышки. Всю от первой и до последней буквы. Лично я не собираюсь никого подводить под трибунал, подавать на вас в суд или наказывать. Я хочу, чтобы мне рассказали, что здесь произошло. С того момента как мою жену привезли и ровно до того момента, когда она очнулась от наркоза рядом с ребёнком.

И это всё, чего я прошу. Могу я поговорить с врачом, что оперировал мою жену?

— С врачом? — заглянула она в папочку, словно не помнила. — Так Алла Кирилловна буквально через месяц с того случая уволилась. А Сталина Ивановна, акушерка, царство ей небесное, умерла. Сорок с лишним лет в этом роддоме проработала. Уж сколько детей через её руки прошло, и не сосчитать. Ей бы на пенсию уйти, внуков нянчить. Так дочь у неё была инвалид с детства. Так всю жизнь ради неё и тянулась.

И ведь до чего человека довели, можно сказать, на работе и умерла. Прямо на крыльце.

— Соболезную, — тяжело выдохнул Роман. Искренне. Жаль было и дочь, и женщину. И жаль, что всё, что она могла бы рассказать, уже никто и никогда не узнает. — А Алла Кирилловну почему уволилась? Её выставили виноватой?

— Нет, нет, — уверено покачала главврач головой. — В смерти ребёнка её как раз никто не винил. Наоборот, ведь жизнь вашей девочки — это её заслуга. Решение уйти она приняла сама. А уж правда ли ей предложили более высокооплачиваемую работу или какие другие были у неё причины, я не выясняла.

Я её остаться не уговаривала и не собиралась. Мне и так забот хватало, — без особого сожаления о враче сказала она.

— Не подскажете где её найти? — Роман даже достал из кармана ручку и положил перед собой розовый квадратный листок, что взял из подставки на столе.

— Так в частную клинику она вроде ушла. А в какую не подскажу. Не знаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Может, кто-нибудь другой подскажет? — щёлкнул он поворотным механизмом стержня, намереваясь хоть что-нибудь записать.

— Вряд ли, — покачала главврач головой. — Женщина она была строгая, жёсткая, бескомпромиссная. Таких не любят. Её и не любили. И думаю, друзей у неё здесь не было, — она глянула на часы. — Вы уж простите меня, Роман Евгеньевич, — нарочито покашляла она. — Но на счёт работы наших врачей. Знаете, с такими роженицами как ваша жена очень трудно работать. Что ей, что её маме всё было не так. Сейчас же лучше врачей всё знают.