— Я верю, Гриш, ты что-нибудь придумаешь, — Марина улыбнулась, глядя на его лохматую шевелюру.

Но где-то там внутри уже приняла это как неизбежное. Она словно только что поставила флаг на вершине своего Эвереста. Опустошила последнюю обойму. Закрыла счёт. Перевернула страницу. Дальше её ждут другие горы. Жизнь с чистого листа. И другая война.

— Теперь-то ты готова объяснить, что случилось? — внимательно посмотрел на неё Вагнер, останавливая машину на закрытом переезде.

— Хорошо, что ты стоишь, вернее, сидишь, — протянула она конверт, вытащив его из-под куртки со спины.

 — Не стоит читать на ходу эту бумагу.

Он пробежался глазами раз, два, потом шевеля губами проговорил вслух и поднял на Марину непонимающий взгляд."

"— Что значит Скворцова М.В. на 99,9 % является биологической матерью ребёнка? Какого ребёнка? Чьего ребёнка? — задавал он вопросы, но уже медленно и верно прозревал. — Не может быть! — ошарашенно уставился он на неё.

— Может, Гриш. Дочь Романа Гомельского — моя малышка.

Они добрались до маленького кладбища у давно заброшенной воинской части на закате.

И Марина знала почему плакала, сидя у могилки.

И знала почему, отхлёбывая из бутылки и глядя на каменного ангелочка на постаменте, плакал Вагнер так, что не мог даже говорить.

Год назад именно Вагнер забрал маленькую скорбную урну из крематория. И именно Вагнер приехал с Мариной сюда, чтобы между могил мамы и отца похоронить все её мечты и надежды, её смех и радость, её веру в лучшее, в справедливость, в себя. Чтобы оставить под присмотром её родителей и маленькой каменной плиты без имени всё, что было для Марины смыслом жизни.

Но Марина не знала, когда было больней: тогда или сейчас.

— Мягкого облачка тебе, малышка, чья бы ты ни была, — погладила она по каменной курчавой голове ангелочка. — Пап, — вытирала льющиеся ручьём слёзы, — заботься о ней, как всегда заботился обо мне. Мам, любите её, как свою. Ты в надёжных руках, маленькая. И ты никогда не будешь одна. Твоё место в моём сердце навсегда.

Косые узкие золотые блики заката скользили сквозь оградку по молодой траве, едва пробившейся сквозь прошлогоднюю. А на дереве над ними щебетали, оспаривая друг у другу какую-то добычу, две птички. И было в этом что-то символичное: угасающий день и юная листва.

Тихий кладбищенский покой и громкая жизненная суета.

Жизнь продолжалась.

Они встали с Вагнером с земли одновременно, отряхнули со штанов налипший мелкий гравий.

И только в машине Гриша спросил:

— Что будешь делать?

— Не знаю, — честно призналась Марина. — Наверно, будет зависеть от того насколько с Гомельским у нас всё серьёзно.

Он удивлённо поднял густые брови:

— Я не о том. С роддомом, где ты родила.

— Ничего, — покачала головой Марина. — Что потеряла, я нашла.