А Марина каждой клеточкой ощущала её горе настолько, что готова была на ходу выпрыгнуть из машины, не то, что день провести на яхте.

Лиза была сейчас так похожа на Марину год назад, когда с той словно живьём содрали кожу. Когда в сердце ей словно воткнули нож, но, истекая кровью, она пыталась делать вид, что всё прекрасно. Она держится. Она справляется. С ней всё нормально. Всё хорошо.

В эгоистичной лживенькой фальшивой Лизоньке видеть такую настоящую боль было неожиданно и невыносимо. Марине страшно было себе даже представить, что Лиза Гомельская чувствует, осознавая, что вот эти самые дорогие и близкие ей люди — муж и дочь, сидящие с ней рядом, вот-вот исчезнут из её жизни.

Это пробирало до костей. И было невмоготу от того, как искреннее неподдельное горе она пытается прикрыть лживой натужной весёлостью. Потому что не может позволить себе даже горевать. Ей нельзя, она словно запретила себе, потому что так была перед ними виновата, что даже показать, как они ей на самом деле дороги, не имела право."

"И кто бы что ни говорил, как бы Гомельский не презирал жену за измену, Марина не верила в неё. А ещё видела, что как бы он не уговаривал себя, будто ему всё равно, это невозможно — прожить три года с человеком, а потом равнодушно отмахнуться и забыть.

Бледный, сцепивший зубы Гомельский, выглядел едва ли лучше Лизы.

И вообще эта машина выглядела для Марины как катафалк, а Лизин монолог как реквием по мечте, которая для этой девочки так и не сбылась.

Кроме неё и Гомельского, знал, как всё нехорошо разве что Моржов, что с подавленным видом разглядывал свои наманикюренные ногти. Гномиха с написанным на лице желанием, чтобы её свиристелка-дочь, наконец, заткнулась, уставилась в окно.

Папаша Мурзин разглядывал няньку. А блондинка нянька, одна, наверно, не понимавшая суть всей этой мизансцены, где каждый тщательно скрывал свои тайны, тыкала в телефон, воспользовавшись свободной минуткой, и не парилась по поводу происходящего.

— Миш, не хочу никого обременять, — поймала Марина за руку Моржова, когда лимузин остановился у величественного белоснежного лайнера и большая часть пассажиров уже вышла. — Подскажи, как я могу самостоятельно добраться отсюда до ближайшего аэропорта. Обычного, не частного.

— Марин, не глупи, — уже на улице, после того, как помог ей выйти, по-деловому выпрямился и серьёзно покачал головой Моржов. — Ты приехала сюда посмотреть яхту. И ты проведёшь это время на яхте. Она огромная как четырёхтажный дом. С другими «жильцами» можешь даже не встречаться, даже за обедом, все будут заняты своими делами.

— Нет, ты не понимаешь.

— Я понимаю, — подал он руку, помогая ей шагнуть с пирса на палубу, вдруг проявив чудеса сообразительности. — Видеть ребёнка одного возраста с твоим, но чужого.