Сам того не замечая, он стал для нас связующей ниточкой. И, кажется, парня это совершенно не напрягало. Даже наоборот.

— Тим.

— М-м-м? — промычали мне в макушку, бесцельно выводя пальцами на моем плече незамысловатые узоры.

— Спишь?

— Нет, честно пытаюсь смотреть сериал. По-моему, это жуткая муть.

— Слушай, — выпуталась я из объятий, подгибая под себя ноги и усаживаясь, — может, мне нужно позвонить папе? Я ведь… — запнулась, потупив взгляд, — ну, так и не попросила прощения за те слова, — поморщилась, — он, наверное, не весть что думает.

Тим молчит. Смотрит на меня какое-то время, а потом ставит серию на паузу и сжимает мои ладошки в своих широких ладонях, заглядывая в глаза и улыбаясь, приподнимая один уголок губ:

— Поговорить нужно, — кивает, — вот только… — а вот договорить ему не дает стук в дверь.

Я аж подпрыгиваю от неожиданности, оглядываясь. Напрягаюсь моментально. Я определенно стала с беременностью слишком мнительной и подозрительной.

Однако Тим спокоен. Он поднимается и идет открывать, пока я я топчусь у дивана. В голову сразу же начинают лезть самые разнообразные мысли, начиная от появления людей Кучера и заканчивая снова вторжением в мою жизнь Мартынцева. Но того, кого я увидела на пороге, когда Тим открыл дверь, я точно увидеть не ожидала…

— Пап? — выдыхаю удивленно, не веря своим глазам.

У него же работа, встречи, совещания, да масса дел! И чтобы Роман Георгиевич Золотарев выбрался за добрые две сотни километров от города в будний день…

— Привет, молодежь, — улыбнулся папа, развеивая мои сомнения.

Не мираж.

Он здесь. Приехал. Пожал протянутую Тимом руку, дежурно улыбнулся и посмотрел на меня. Как всегда, большой босс в идеальном костюме с белой рубашкой и дорогими запонками. Стильной укладкой, волосок к волоску, и модной щетиной на щеках. И вот все вроде хорошо, а только волос седых, кажется, стало чуточку больше, и глаза выдают. Под ними залегли тени, и лицо слегка осунулось. Исхудал, кажется? Ощущение, будто он пару дней не ел, не спал и вообще не жил. Устал…

Папочка мой.

В груди что-то болезненно прострелило. Потом сердце защемило. И дышать стало больно, а глаза защипало от подступающих слез.

Какая же я дура! Просто непроходимая тупица! Такого наговорить, так ударить по тому, кто всю жизнь ради тебя делал самые мыслимые и немыслимые вещи.

— Папуль… — свой голос не узнала и я сама. В считаные секунды пролетев расстояние от гостиной до двери, я, шмыгнув носом, влетела в раскрытые объятия любимого родителя. Как когда-то в детстве, разбивая коленки, я висела у него на шее, а папа молча гладил по спине и говорил, что все пройдет, так и сейчас, в свои двадцать с хвостиком лет Злата Золотарева вспомнила, что она маленькая папина доченька.