Он придумывал разные варианты дальнейшей жизни, и из логических построений ничего хорошего не получалось, и тогда он оставлял это бесполезное занятие и подчинялся моменту, как единственно его устраивающей реальности.

Все, что касалось финансовой стороны жизни, Лилечка брала на себя. Она распоряжалась своими деньгами свободно, не стесняясь, и Андрей Степанович чувствовал свою с этой стороны защищенность. Это напоминало ему жизнь с мамой, когда все вопросы финансов решала она и он никогда не знал точно, сколько в доме денег.

Такое положение могло продолжаться долго, но ощущение, что не все в порядке, иногда напоминало о себе резкой болью в сердце, и тогда Андрей Степанович принимал лекарство и ложился в постель.

Он в последнее время очень ослаб после ранения, но старался нагружать себя всякими физическими упражнениями, чтобы не потерять форму, но вернуться к своему первоначальному состоянию не удавалось. Теперь он чувствовал свое тело, которое напоминало о себе тяжестью, он чувствовал свой возраст и все чаще задавал себе странный вопрос: «Неужели это все?» Он не знал точно, что он вкладывал в это, но подспудно, несмотря ни на что, еще чего-то ждал.

Он никогда всерьез не интересовался политикой, и все эти современные понятия – «новые русские», «олигархи», «бизнес-класс», «средний класс» – существовали для него в общем ряду понятий, ничем не отличаясь от понятий «номенклатура», «партийная элита», «коммунисты». Как человек здравомыслящий, он, конечно, понимал, что стояло за каждым из этих слов, но он себя не чувствовал среди этих людей, он был от них далек, и то, что деньги у Лилечки от ее бизнеса, он воспринимал как само собой разумеющееся, понимая естественность перехода Лилечки из номенклатуры в бизнес.

Его политические взгляды отличались индифферентностью, и он ни разу не ходил на выборы, считая, что от него ничего не зависит, – и был прав, как любой человек, не вписанный в какую-либо структуру. Он чувствовал свое положение независимым от каких-либо катаклизмов. Слова «демократия», «либерализм» вполне были к нему применимы, он над этим не задумывался, но слова «патриот» и «националист» никак не подходили к его внутреннему ощущению свободы от всяких политических понятий.

Он чувствовал себя в совершенно другом мире, где научные идеи и работа мысли заменяют все на свете, не исключая чувств, которым Андрей Степанович был подвержен, отчего и происходили все его неурядицы и все разнообразие жизни. От них он страдал и мучился, радовался, был счастлив и несчастлив. Его жизнь человека рационального удивительным образом сочеталась с переживаниями, без которых она была бы пресной и скучной.

Но в последнее время его все чаще навещали странные мысли о желании перемен.