Душ и туалет общего пользования при катке. Дико холодно. Всегда. В тренерской стояла электрическая печка, но она не спасала. При этом постоянно страшно тарахтела. У меня в комнате не было окон, и когда я выключал свет, создавалось ощущение, что находишься в погребе. Но все-таки самым страшным было одиночество. Я уходил в книги, перечитал тогда все, что мог достать, и хотя и раньше любил это делать, тут просто читал запоем, но обычного человеческого общения не хватало. Не хватало даже обычных глупых разговоров сверстников. Когда каток закрывался, я оставался наедине с собой.

Кругом стены, и только стеклянные кубы как украшение на крыше – в них можно было подняться по лестнице и смотреть на звезды. Так я и делал. Сидел там и скучал по дому. Иногда я приходил к вахтерше Галине – ее сын занимался хоккеем, – чтобы просто поговорить. Бывало, мы засиживались допоздна за разговорами – одни во всем Дворце спорта.

Еще я был постоянно голоден. Сначала Людмила Станиславовна давала деньги буфету на катке, чтобы меня там кормили. Это выходило дорого, так что я предложил, чтобы она давала деньги мне, а я уже буду сам покупать еду.

Буфет катка стал для меня важным местом. Там я мог поговорить, там у меня появились первые приятели. А уже благодаря им я вообще понял, кто такие питерцы. Это, можно сказать, были мои первые друзья. Мне и раньше брат рассказывал о том, что такое вписки, о питерских рок-концертах, тусовках, чувстве плеча. Тогда я убедился в этом на собственном опыте.

ОДНАЖДЫ Я ПРИЕХАЛ В ГОСТИ К ИРЕ, И ОН МНЕ ДАЛ СТОПКУ КАССЕТ – СТАРЫЕ ЗАПИСИ СВОИХ ВЫСТУПЛЕНИЙ, ИСТОРИЧЕСКИЕ, 1970-Х ГОДОВ."

"В Питере такие люди… Это нельзя назвать гостеприимством, это нечто другое.

Они всегда готовы поучаствовать в жизни другого человека.

Все эти молодые продавщицы, буфетчицы, повара меня подкармливали и оберегали. Я стал сыном буфета, а через некоторое время и катка. Мне вечером оставляли поесть то, что не было распродано – те же салаты, которые стояли в витрине, оставляли картошку и разрешали сделать себе фри, морковку, чтобы потереть ее в салат. Это спасало.

Чуть позже, благодаря тому же буфету, я стал общаться с солдатами, ротой обслуги – они делали всю грязную работу на стадионе.

С ними встречались девочки, которые меня подкармливали. Антон Юрченко был из Череповца, а Леша Головин из Москвы. Его отец был хоккейным тренером, а он сам в прошлом хоккеистом. Мы начали дружить, и они меня пригласили жить в казарму. Впрочем, это сложно назвать казармой, это была трибуна стадиона, который находился рядом с катком. Под сиденьями были помещения – стекло с одной стороны, стекло с другой и сверху козырек. Вот там внутри мы и жили, как в аквариуме, душ через улицу, туалет общий стадионный.