Гипнотизер чуть было не вздохнул с облегчением: фарс, не только свидетелем, но и жертвой которого он стал, начинал трещать по швам. Но простого подтверждения было недостаточно.

– Зачем ты это сделала?

– Он сказал, чтобы я их стащила.

Такой ответ убил в Джербере зародившуюся было надежду. Похоже, в Эве действительно развилась вторая личность. Иначе она бы не проявилась под гипнозом. У психолога вновь укрепилось подозрение, что у девочки какая-то форма шизофрении. Но пока доктор решил эти ее слова проигнорировать.

– Откуда у тебя синяки на ногах и на руках?

Снова пауза.

– Он злится, когда я не хочу делать то, чего он просит.

Нанесение вреда себе – худшее из того, что творилось с Эвой: вторая личность уже стала доминирующей.

– Кто – он? – снова спросил психолог, ведь в их первую встречу этот вопрос остался без ответа.

На этот раз девочка как будто его и не слышала.

– Он говорит, что я – его единственная подруга.

– Чего он от тебя хочет? – подыграл Джербер, надеясь понять, что заставило Эву вызвать личность мальчика, который причиняет ей боль.

– Он ничего от меня не хочет, – ответила та. – Просто хочет, чтобы ему кто-нибудь поверил.

Если ты нам не веришь, он не будет с тобой говорить.

Именно это сказала Эва в прошлый раз.

– Поверил во что? – Психолог хотел посмотреть, как далеко зайдет пациентка.

На лице девочки появилась легкая гримаска. Эва склонила голову набок, будто вслушиваясь в чьи-то слова.

– Никто не знает, что он здесь, – сказала она наконец. – И он был один так долго, та-а-ак долго.

И снова Джербер заметил, что интервалы между фразами таинственного друга и словами, произносимыми Эвой, выдержаны идеально, будто она на самом деле слушает и передает его ответы. Гипнотизер решился.

– Я хотел бы спросить у него кое-что, но ты должна все передать слово в слово.

– Он говорит: хорошо, – сказала девочка. – О чем ты хочешь спросить?

– Пусть расскажет свою историю.

10

Я помню ветер. Ветер, вот что я помню. И солнце.

Помню, как ветер дует в открытое окошко. Воздух горячий, и мне это нравится. Как меня зовут, не помню, хватит об этом спрашивать.

Я уже не знаю как.

Все остальное тоже потихоньку уходит, нужно поторопиться и рассказать эту историю, пока она не исчезнет целиком. Не знаю, важные ли вещи я припоминаю. Иногда это просто вещи. Они маленькие, и я их ловлю на лету, пока они не унесутся прочь, как мошкара. Но я все равно расскажу о них.

Так вот… Ветер, который дует в открытое окошко, пахнет морем. А еще соснами, душицей, скошенной травой, бензином, кремом от солнца, пончиками, жареной рыбой. Вот бы высунуть голову наружу, как это делают собаки, но я знаю, что так нельзя, это опасно. И потом, мне немного не по себе.