На самом деле разрушения были не слишком значительными — дверь, стены, как будто побитые шрапнелью, полочка, развалившаяся пополам, и треснувшее зеркало, про которое Люсинда сказала: «Плохая примета». Больше ничего не пострадало — из-за того, что заезжий швейцарец сумел в последний момент поддать носилки голой ногой, и мертвое тело, медленно переворачивающееся в воздухе, ей виделось третью ночь в кошмарных снах.

— Ну, что тут было? — спросил Олежка, поцеловав ее сухим и шуршащим, как осенний лист, поцелуем. — Правда, что ли, взрыв?!

Пока Олимпиада рассказывала все, что уже три раза повторила ему по телефону, он задумчиво стянул брюки, оставшись в носках и некоем подобии колготок. Снял пиджак, пристроил его на спинку кресла-качалки, с которой он все равно всегда падал, через голову стащил галстук и рухнул на диван — устал.

— Ужасно, — посочувствовал он, когда Олимпиада закончила рассказывать — в четвертый раз. — Ну, при нашей жизни бывает и не такое.

— Бывает, — согласилась Олимпиада из кухни, где она стряпала ужин и очень торопилась, потому что, приезжая с работы, Олежка всегда хотел есть. — Но, знаешь, мне почему-то казалось, что со мной такого быть уж точно не может никогда!

— Все под богом ходим, — сказал Олежка-философ и зевнул.

— Что?

— Сегодня позвонила и сообщила, что подаст на нас с братом на алименты, потому что мы ей денег не даем! Вот дура старая! Она думает, что у меня зарплата официальная! Представляешь, отсудят ей алименты, а у меня зарплата тысячу семьсот восемь! Вот с них и будет получать, идиотка!

Олимпиада помолчала.

— Олежка, а может, лучше ей просто денежек давать? Она же не от хорошей жизни в суд подает!

— Да? — взвился Олежка. — Давать ей, да? А она мне давала, что ли?! И за что это я ей буду деньги давать?! Я что, должен ей, что ли?!

Олимпиада пожала плечами. Ей не нравились такие разговоры.