Она приготовила три песни — одну про лес и папу, которая так понравилась Добровольскому и Липе, и еще две, попроще, если придется бисировать.

Про лес она спела очень плохо, она и сама знала, что плохо — от волнения. Но когда закончила, за стеклом все как-то странно и серьезно смотрели на Федора, она увидела и поняла, что все кончено.

— Я еще могу, — сказала она несчастным голосом. — Я приготовила!

— Да нет, не надо, — задумчиво ответили в наушниках. — Вылезай, только не свали там ничего. Или нет, стой, стой! Лана, забери ее оттуда!..

Она вышла из-за стекла совершенно раздавленная.

Ну, вот и все. Можно домой, на теплоход. И, главное, как быстро, долго не мучили!

— А ты… давно в Москве живешь? — выбираясь из-за пульта, спросил Федя и поправил на голове бандану. — Ланка, быстро сгоняй за моей курткой, я поехал! И где, черт возьми, Расторгуев?! Давно живешь, спрашиваю, Окорокова?

— Пять с половиной лет.

— А чего с дикцией беда такая? Ты где работаешь, в котельной, что ли?

— Не, я на рынке, — сказала Люсинда и шмыгнула носом. Гитару она прижимала к себе — единственное и последнее, что у нее осталось. Только больше в ней не было надежды.

Гитара даже позвякивала безнадежно, пусто.

Они шли по коридору, впереди продюсер, который теперь вдруг начал почесываться и все время чесал башку под банданой, за ним, едва поспевая, Люсинда с пустотелой гитарой, а за ней все остальные, гуртом, как овцы. В пути некоторые отставали от стада, а другие, наоборот, прибивались. Продюсер разговаривал сразу со всеми, и оттого Люсинде казалось, что ее он не слышит.

Впрочем, теперь она ему совсем неинтересна — «прослушивание» провалилось с треском!

Федор поймал за рукав какого-то очень делового юношу в джинсах, которые едва держались на его заду, и в короткой маечке, открывавшей пупочек, окруженный несколькими бриллиантами.

Юноша, увидев крестный ход, возглавляемый продюсером Корсаковым, сразу очень засуетился:

— Васек, брателло, ты чего вчера в ГЦКЗ устроил?

— Федь, да ничего я не устроил, я так просто…

— А если так просто, то вали в народное хозяйство, а у меня ты больше не работаешь, ясно? Лана, где моя куртка?! Окорокова, а ты шевели, шевели копытами, мне Пашка приказал тебя еще везти! Где твой макинтош, в приемной, что ли?

— Какой… макинтош?

— Эппл, — совсем уже непонятно заорал великий продюсер, — куртка твоя где, или в чем ты была?! Где бросила, Окорокова?

— Федя, здесь, я несу.

Вот твоя, а вот… этой. Возьмите, девушка! Ты мне должен смету подписать на Стерлитамак. Федя? Федя!

— Приеду, подпишу, не суй, я чего не читал, не подписую, поняла?!

— Поняла, не подписуешь!

Люсинда сопела, надевала куртку. На глаза у нее опять наворачивались слезы, только на этот раз слезы поражения.

Гитара звякнула, и Люсинда прижала ее к груди.