Мой пра-пра-прадед стоял за угловой башней, перекрестился, попросил у Бога прощения, что нарушает заповедь, и совиной тенью налетел на двоих, всадил кинжал в сердце...

- Никто не услышал?

- Никто! А через несколько минут повалила казацкая конница на штурм, крепость была взята к утру. И тогда за отчаянную смелость было пожаловано ему шляхетство не кем-нибудь, а королем польским, на веки вечные.

- С землей?- поинтересовался Фридрих.

- Нет, только саблю дали, инкрустированную жемчугом и яхонтами. Зато моя прапрабабка вылечила и пригрела истерзанную собаками лесную ласку, и та осталась в доме, приручилась, хотя все говорят, якобы ласки - злые, дикие, противные.

Казалось, эта беззаботная болтовня в Дерпте состоялась только вчера, а прошло уже лет 30. Теперь он мается без сна, думает о смерти и о безумии.

- Нет, я вряд ли сойду с ума по-настоящему, путано перебирает мысли Барченко, у меня наследственность отличная, мои предки - будь то хитроумные русские купцы-староверы, украинские казачьи старшины, добравшиеся до польского дворянства, крещеный еврей-скрипач - все были людьми здоровыми, сильными, одаренными интуицией. Без ""шестого чувства"" они б не выжили в кровавые времена. И эту духовную силу они все вместе передали мне одному. Чтобы я мог удержаться над пропастью, не испугаться соприкосновения с неведомыми мирами, не сломать себе душу.

Но страшно мне - что уже не хватит наследия предков, больше не защищают они меня, не стоят незримой стеной, потому что стою я не на той стороне, на темной. Я предал всех их, предал. Я вступил в договор с дьяволом, и дьявол меня обманул, что неудивительно... Ведь лишь сегодня догадался - заявление о приеме на работу в спецотдел ОГПУ и есть договор с ним, проклятым! А Блюмкин и Бокий - его свидетели и поручители за мою грешную душу....

Осознав это, Александр Васильевич, человек уже немолодой, почувствовал, что ему вдруг все стало безразлично, и час своей смерти он встретит спокойно.

Из протоколов НКВД. Весна 1938 года.

Допрос проводит чекист, скрывшийся под оперативным псевдонимом ""Али"".

Затея вполне иезуитская - приставить к задержанному человека, назвавшегося тем же именем, что и его тайный наставник в Крыму, суфий Али. Отразится ли хоть что-нибудь на лице Барченко? Или он останется безучастным?

- Подследственный, мы с вами где-то встречались раньше?

- Нет.

- И вам ничего не говорит мое имя?

- Нет.

- Тогда начнем. Вот покаянное письмо, которое вы сейчас подпишите.

Барченко взял тонкий листок желтоватой бумаги. ""Я воспитывался, читал он, в религиозном духе, уже в юношеские годы отличался склонностью к мистике, ко всему таинственному. Моя религиозность уже тогда выливалась больше в пантеистическую, нежели в церковную форму.