Тито Пуэнте затянул новую мелодию. Она была гораздо нежнее, и я впал в философское расположение духа. Нам всем когда-нибудь предстоит покинуть этот мир. Но даже с учетом этого предназначенный мне способ ухода не входил в число моих приоритетов. Первым в списке стояло — уснуть и не проснуться. Все, что находилось после этого, казалось мне отвратительным.

Что я сумею увидеть, если умру? Я никак не мог заставить себя поверить в существование души, в рай, ад и прочую возвышенную чепуху. Более того, если допустить, что человеческие существа обладают душой, то возникает вопрос: имеется ли таковая у меня? Уверяю вас, души у меня нет. И как я могу ее иметь, будучи тем, что я есть? Немыслимо. Мне и без того достаточно трудно быть самим собой. А оставаться таким, какой я есть, имея душу, совесть и понимая, что тебе грозит какое-то существование после смерти, просто невыносимо."

"Однако мысли, что я, такой единственный и неповторимый, уйду навсегда и не вернусь, навевали грусть. Это не только печально, но даже немного трагично. А не подумать ли о реинкарнации? Процесс, конечно, контролировать нельзя. Можно возродиться в виде навозного жука или чего-нибудь даже более скверного. Например, в виде такого же монстра, каким я являюсь сейчас. В мире не останется никого, кто станет меня оплакивать, если Дебс уйдет вместе со мной. Будучи законченным эгоистом, я надеялся, что покину этот мир чуть раньше ее. Поиски ответа на шараду затянулись, и настал момент положить всему этому конец. Возможно, что оно и к лучшему.

Тито затянул новую песню. На сей раз очень романтичную. Он пел «Te amo», и я сразу вспомнил о Рите. Эта идиотка будет рыдать обо мне. Коди и Астор тоже взгрустнут, пусть, как всегда, немного ущербно. Странно, в последнее время за мной тянется хвост эмоциональных привязанностей. Как это могло случиться? Ведь я уже думал примерно о том же, вися вниз головой под водой в перевернувшейся машине Деборы? Почему в последние дни я, потратив столько времени на то, чтобы умереть, так и не смог достойно завершить этот процесс? Однако теперь я знал точно, что в этом нет ничего особенного.

Услышав, как Данко забрякал лежащими на подносе инструментами, я повернул голову. Двигаться было по-прежнему тяжело, но я сумел поймать доктора в поле зрения. В его руке был большой шприц, а приближался он к Доаксу так, словно хотел, чтобы его видели и им восхищались.

— Просыпайся, Альберт, — весело произнес доктор и вонзил иглу в руку сержанта.

Вначале ничего не произошло, но затем Доакс дернулся, просыпаясь, и произвел в знак признательности серию стонов и хрипов. Доктор Данко, стоя над сержантом со шприцем наготове, явно наслаждался текущим моментом.

Со стороны входной двери донесся звук сильного удара.